Абрахам Меррит – Мир приключений, 1929 № 02 (страница 19)
— Много у ней таких мужей! — ехидно усмехнулась женщина. — Теперь хозяйка здесь я. Ну-ка, проваливай, налетчик!..
Она коленкой выпихнула Петрова и закрыла дверь на крюк и на замок.
— Вышлите Марьюшку! — кричал Петров, барабаня в дверь.
— Будешь ломиться — получишь утюгом по темячку, — донесся спокойный голос. — Коль ты Марьин хахаль, так в рынке ее лови.
Петров решил пока сходить в Управление. Едва он отворил дверь месткома, как пред Безымянный закричал ему:
— Товарищ Петров, вы еще не уехали? Это хорошо. Знаете, в мое отсутствие тут все перепутали. В санаторий следовало направить Петрова из Финчасти, тоже Петра Петровича, а они направили вас. Раз вы не уехали, то дело поправимое.
— Но я уже был на Кавказе…
— Кто говорит о Кавказе? Наш санаторий в Ставрополе Самарском. Гоните сюда направление…
Петров потоптался в месткоме, потом уныло побрел домой. По дороге вспомнил о лечении кумысом и сейчас же завернул в пивную.
На его опасливый звонок дверь открыла Марьюшка.
— Вот радость-то! — сказала она. — А мы вас завтра ждали. Идите скорее в столовую.
В столовой стоял плач, как на реках Вавилонских. Воинственная женщина рыдала на груди Петрова из Финчасти. Какой-то незнакомый мужчина утешал плачущую Софью Ивановну, а на диване неточно заливался шестимесячный ребенок. При виде Петрова все замолчали, даже младенец перестал кричать.
— Петя! — бросилась навстречу Софья Ивановна. — Какое страшное недоразумение!.. Уж я не знаю, как и объяснить тебе…
— Позвольте познакомиться, — сказал мужчина. — Середа, Семен Семеныч. Во всем виноват, хотя и невольно, вот этот «Всадник без головы», мой друг, а ваш тезка по роковому стечению обстоятельств: Петр Петрович Петров. Переписывались мы с ним — на Управление, а своего адреса он, по рассеянности, не сообщил ни мне, ни своей жене, — вот этой милой даме. В Управлении нам указали ваш адрес и вот… Впрочем, остальное вам объяснит ваша супруга…
— Петя… ненаглядный… Если что и было, то самое невинное… Честью клянусь, — плакала Софья Ивановна, пряча свое лицо на груди мужа.
— А я-то вас за трубочиста приняла, — покачивала головой Марфа Саввична. — Как ушли вы, Марьюшка с рынка вернулась, а меня в баню потянуло. Выхожу с шайкой и веником, а мой-то Петрунька тут, как тут, — тоже в баню собравшись. Обрадовались мы — и не до мытья… Вот, по телефону их вызвали из «Москвы», чтобы разобраться.
Середа похлопал Петрова из финчасти по плечу:
— Ну, что, «Всадник без головы», счастлив? Это мы его так в детстве еще прозвали, потому что с ним вечно случались какие-то нелепые недоразумения. Его бы в «Академию Нелепостей» «бессмертным» посадить. Читал я где-то, один миллиардер проэктирует такую «Академию» открыть…
— Нет, друзья мои, — грустно сказал Петров из Службы Сборов, — если среди нас и есть «Всадник без головы», то этот «всадник» — я, и первое место в такой «Академии» по праву принадлежит мне…
ОСТРОВ КРАСНОГО ХОЛМА
Помещаемый рассказ представляет собою посмертное произведение молодого французского писателя Луи Шадурна, недавно умершего после продолжительной и тяжкой болезни.
Кроме книги, из которой извлечен этот рассказ, Шадурн написал четыре романа; из них три («Земля Ханаанская», «Где рождаются циклоны» и «Тревожная юность») переведены на русский язык.
Шадурн был знатоком Южной Америки и с необыкновенной художественной силой умел передавать быт и природу этой еще малоизвестной страны.
Охота не дала ничего. Усталые и вспотевшие тюремные надзиратели возвращались к лесному складу, волоча свои дубинки и ругая собак, которые, опустив уши и высунув языки, со смущенным видом плелись за ними, как будто стыдясь того, что не сумели напасть на след дичи. А дичь, которую упустили сегодня, была далеко не простая!..
День выдался тяжелый.
— Чорт возьми! — ругался бригадир Симони, с которым никто не мог сравняться в искусстве отыскивать беглых каторжников, — надо же, чтобы он оказался таким хитрецом!
— А ведь прибыл с последней партией, — сказал надсмотрщик Фурбелар. — Всего лишь пять недель! И уж попал в разряд неисправимых!
— Э! — возразил Симони, — я спокоен за его судьбу. Если он не подохнет в лесу, то его сожрут акулы. Выбор у него есть.
Короткие сумерки спускались над саванной цвета ржавчины. Орлы-стервятники, с лишенной перьев шеей, описывали в небе плавные круги. Последние партии каторжников выходили из леса, смыкавшего вокруг лагеря широкое кольцо из мрака и лиан. Одетые в хаки надсмотрщики, в тропических шлемах и с револьверами у пояса, со всех сторон окружали каторжников в широкополых соломенных шляпах и просторных серых куртках, а некоторых даже полуголые, скованных по три вместе и вызывавших при каждом движении звон железных цепей. В отдаленной части леса, на болотистой местности, где от земли поднимались вызывавшие лихорадку испарения, расположены были аванпосты каторги, карательный лагерь, знаменитый лесной склад Ковэн, куда посылались бунтовщики, непокорные и неисправимые. Работать приходилось в кандалах, или без них, по двенадцать часов в сутки, в паровой бане, которую представляли собой джунгли. Резкие свистки собрали вместе отдельные партии и весь отряд направился к баракам.
В лесу, когда он бежал с работы, ему удалось унести саблю для расчистки пути среди зарослей. Теперь он пробирается сквозь гущу лиан и ветвей. Слышно, как свистит сабля, рассекая воздух справа и слева. Наступает ночь.
Кусок цепи висит на его лодышке, подвязанный обрывком грубых холщевых штанов. Беглец двигается на четвереньках; он должен избегать тропинок и пробираться сквозь чащу девственного леса. Лицо у него исцарапано, ноги в крови, пот градом катится с бритого лба. Это он втечение целого дня сбивал со следу собак; это он, тот зверь, которого так хотели затравить. Теперь ночь раскинула свою сеть, чтобы в свою очередь поймать его.
Но ему удалось выбраться за пределы тех, хорошо известных тропинок, где тюремные надзиратели могли еще искать его, и, преодолев величайшие трудности, он достиг реки.
Укрытая под огромными корнями прибрежных деревьев ждала его заранее приготовленная пирога. Сообщник, бывший каторжник, организатор побегов, спрятал ее здесь вместе с веслами и небольшим запасом провизии. На этой лодке, имея с собою кувшин воды и галеты из маниока, беглый должен был спуститься вниз по реке до самого моря и дальше, уже по морю, добраться незамеченным прибрежными постами до владений какого-нибудь другого государства. Тогда он был-бы свободен.
Долог и труден был путь по реке. Разнообразные опасности ежеминутно грозили ему, но, наконец, он выплыл на морской простор и полной грудью вздохнул наполненный солеными испарениями воздух. Тогда он стал грести изо всех сил, чтобы поскорее удалиться от берега. Но к этому времени запас провизии подошел к концу, а горло стало пересыхать от жажды.
Море было спокойно, но длинные волны вздымали утлое суденышко, и весла один раз из двух прорезывали только воздух.
Потом ему пришлось испытать беспредельный ужас мрака; вокруг него был хаос фосфоресцирующих волн, бороздивших океан целых холмов воды с беловатыми гребнями на вершине. Волны увлекали лодку и захлестывали ее хрупкие борта и руки беглеца были бессильны бороться с относившим его течением. Одна из волн, более сильная, чем другие, вырвала плохо закрепленное весло. Кувшин с водой был пуст, и беглец понял, что его попытка была безумной; море поиграет с ним еще несколько часов, а потом наступит конец: или он утонет, или наступит агония от жажды.
Он уснул. Лодка вертелась в зеленоватых водоворотах, отдавшись течению и унося одуревшего от усталости человека.
Обжигавшие ему затылок горячие лучи разбудили его. Солнце уже высоко стояло над горизонтом. Он подумал о начинавшемся дне, о длинных часах среди жары в беспредельном просторе, о предстоящей медленной смерти. От голода и страха желудок его судорожно сжимался. Летающие рыбы, как молния прорезывая желтоватую и колеблющуюся поверхность моря, выскакивали из воды. Он пытался поймать одну из них на лету, но лодка чуть не опрокинулась. Струя справа от лодки привлекла его внимание.
— Акула! — подумал он.
Через некоторое время струя появилась слева.
— Они следят за мной. Они больше не упустят меня.
Ему когда-то рассказывали, с каким верным инстинктом и как упорно акулы следовали за потерпевшим кораблекрушение.
Если бы только мимо прошел корабль!.. Но никакого корабля не было. Прикрыв глаза ладонями от яркого света, беглец оглядывал пустынную поверхность моря. Поверхность океана была совершенно гладкой и ее однообразный вид нарушала лишь наносная грязь, испещренная черноватыми водорослями, липкая, горячая, без единого, цветного пятна, точно громадная лохань, где бродили протоплазмы, споры, клеточки, словом все, что составляет плодородие теплых морей.
Машинально он снова начал грести своим единственным веслом. Это может быть заставит удалиться акул. Но, делая эти бесполезные усилия, беглец не может ни бороться, ни даже забыться. Он зовет, выкрикивает свое отчаяние бесконечному простору, невидимому и немому врагу, настойчиво следящему за этой неразумной лодкой. Но кругом только тишина… тишина… одна тишина.