Абрахам Меррит – Мир приключений, 1929 № 02 (страница 13)

Однако, главная сила Сивертса все таки в «малой форме» новеллы.

Никто из современных шведских писателей не умеет так сжато и так насыщено подать тему в небольшом рассказе, как Сивертс. В его новеллах играют яркими переливами все элементы: он в меру психологичен, он занимателен фабульно, неистощим сюжетно и всегда свеж и оригинален по стилю. Несколько сборников его новелл свидетельствуют о многогранности интересов и разнообразии наблюдений их автора.

Ниже мы предлагаем вниманию наших читателей одну из лучших новелл Сивертса, отмеченную особо скандинавской критикой и появляющуюся в переводе впервые. Богатство красок и естественное наростание событий из ничтожного повода показаны здесь с большой полнотой и убедительностью.

Далеко выдаваясь в море, расположились Шельботна и Альботна. Многие мили болот и перекрестков отделяют их от церкви, полицейского управления и булочной. В действительности они образуют всего лишь один остров, разрезанный надвое своеобразным узким и неглубоким каналом, постепенно переходящим в илистую полоску шириною в сажень, через которую пере кинут деревянный мостик.

С каждой стороны этого мостика были некогда расположены маленькие фермы Нордина и Эберга и на каждой стороне острова у самого берега моря находились их баркасы, их сараи для лодок и подставки под сети.

Оба старика поддерживали приличные добрососедские отношения, которые порой подогревались до большой дружбы, особливо в праздничные дни, когда оба отправлялись на поиски бутылок. В случаях нужды они помогали друг другу и удачно обменивались в хозяйственном обиходе, ибо Альботна Эберга обладала лучшим пастбищем, тогда как самые рыбные воды и наиболее выгодные островки принадлежали Нордину на Шельботне.

В один майский день старики встретились по обе стороны канала и вступили в беседу, шагая по убитой камнями дороге, тянувшейся вдоль их полей. Этой весной была ужасная засуха, и потому настроение у обоих было не из лучших. Шагая и жалуясь друг другу на погоду, они вдруг заметили гагачье гнездо посреди канала. По каким-то неведомым причинам их остров не изобиловал птицами.

Первым бросился вперед Нордин. Этот Нордин всегда поспевал первым! Примостившись на каменном выступе над водой, выпятив вперед свою бороденку, усеянную рыбьей чешуей, и растопырив штаны, запачканные смолой, он сощурил глаза, чтобы хорошенько рассмотреть пух в гагачьем гнезде.

— Это очень кстати! — пробормотал он. — Ловисса сможет добавить пушку в мою подушку…

Но тогда выступил в свою очередь Эберг.

Он был крупнее и походил на зажиточного крестьянина.

— А почему ты знаешь, что этот пух твой? — спросил он.

В это время гагачья самка высунула голову из гнезда и с беспокойством посмотрела на того и на другого.

— О, ведь и ребенку ясно, что камень находится на моей стороне! — ответил Нордин.

— Нет, я этого совсем не вижу, — отрезал Эберг.

К несчастью, камень находился как раз по самой середине канала, но с какого бы берега ни посмотреть, казалось, что он ближе к смотрящему. А люди никогда не бывают более опасными для себя и для других, как тогда, когда они чувствуют себя совершенно уверенными в своих правах.

— У тебя тупая, как булыжник, башка! — закричал Нордин, — но ты должен тем не менее понять, что это — мой камень.

— Нет, я этого совсем не понимаю, — зарычал Эберг, — ибо он мой, он мой! И на этот раз тебе выгоднее спрятать руки подальше…

Так началась ссора. Сначала они оба теснились к каналу, но по мере тога, как их крик рос, они инстинктивно отступали, чтобы не испугать гагачьей самки. Однако, стараясь перекричать друг друга и вернее втемяшить свою правду в голову соседа, каждый из них все более распалялся от крика, а у людей, живущих одиноко и имеющих привычку говорить мало и тихо, крик возбуждает приступы ярости. И вот оно в своем неистовстве начали выкладывать друг другу всю грязь и горечь, которые до сих нор сдерживало миролюбие. Нордин припомнил историю с парой весел, которые он одолжил и которые были ему возвращены расколотыми, но Эберг тотчас же вспомнил вилы, к которым ему пришлось приделать новую ручку после того, как ими пользовался Нордин. Затем появились 80 сардинок, которых на самом деле было только 70, потом ведро молока, синего как телячий глаз и со вкусом чистейшей воды. Но когда заходишь так далеко, то ничего уж не стоит назвать друг друга вором и контрабандистом. Когда они дошли до этого, гагачья самка внезапно раскинула с шумом крылья и улетела по направлению к морю. Тогда старики быстро подбежали друг к другу, продолжая орать, и кончилось все это тем, что они поклялись в вечной вражде и послали друг друга в преисподнюю.

К этому нечего было уже прибавлять. Поэтому каждый отправился во-свояси. В общем, это была обычная ссора, и она в конце концов закончилась бы примирением, если бы ее не стала подогревать злоба старух.

Женщины не умеют жить без сплетен. Ловисса, служанка Нордина, кольнула своего хозяина сообщением о тех неприятных вещах, которые говорили о нем Эберг и его Кристина. Вот, например, она сбегала под окно их хаты и слышала, как Кристина тявкала, что у Нордина, должно быть, и пальцы испачканы смолой только для того, чтоб к ним все приставало. Эти предательские слова, всколыхнувшие мирное прошлое, имели действие яда и раздражили Нордина гораздо больше, чем недавняя перебранка. А у Эбергов Кристина, немощная и не покидавшая постель втечение десяти лет, была исключительно хитрой и умела рассказать о сарказмах Нордина, будто бы он ей сам говорил, что ума у Эберга не больше, чем у его коров, и что он непропорционален его аппетиту. По тону Кристины, когда она это говорила, можно было догадаться, что она сама думает, что Нордин не совсем не прав. Так и получилось, что старухи жили с утра до вечера, как на горячих сковородках. Однажды доведенные в конце концов до чертиков, они оба, как по сигналу, бросились с топорами к мостику, соединявшему их фермы, и разбили его вдребезги. Нордин взял себе четыре доски, столько же забрал себе Эберг, ибо каждый при постройке поставил половину материала.

Так порвались их отношения, а Альботна и Шельботна стали двумя отдельными островами, вокруг которых кипело море ненависти.

Первое время это производило впечатление почти праздничное, жить вот так, в атмосфере вражды, довольствуясь собою. Эберг ходил доить коров на лужок, что обычно делала для него Ловисса за полпинты молока в день. И ему казалось, что коровы Висса и Самарлеф теперь принадлежали исключительно и по новому только ему, Ларсу Эммануэлю Эбергу. Что касается Нордина, то он теперь брал гребцом на рыбную ловлю Ловиссу. Она, правда, не умела так хорошо грести, как Эберг, ибо мужчина — всегда мужчина, но зато Нордин чувствовал себя настоящим хозяином, мог командовать и покрикивать в свое удовольствие, и ему незачем было больше молчать из вежливости или правил обхождения.

Да, это был период чванства и самоудовлетворения. Но вскоре наступили ужасные события на суше и на воде. Ненависть имеет свои приятные стороны, как остатки от хорошего мирного пира, по, когда они съедены, наступает нужда.

Нордин и Эберг, в общем, служили друг другу опорой и бок о бок боролись со скупой землей и морем, полным предательств. Теперь все кончилось, они были каждый отдельно поставлены лицом к лицу с врагом, более мощным, чем человек.

Когда минула половина лета и трава была скошена, Эберг сидел высоко на своем возу сена, пощелкивал бичем, подгоняя свою старую клячу, и смотрел сверху с выражением дьявольского торжества, как Нордин с помощью Ловиссы с трудом перетаскивал свое сено на жерди. Но когда пришло время копать картошку, Нордин испытывал жалкое удовлетворение, ибо у Эберга не было мотыги, и он должен был ценою огромных усилий проделывать лопатой то, что раньше казалось легким, как игра, при помощи лошади одного и машины другого.

Если Эберг владычествовал на земле, Нордин одерживал победы на воде. Эберг был теперь не только лишен лучших мест для ловли окуней, линей и угрей, но он с трудом справлялся без помощи Эберга со своею лодкой. Во время плохой погоды Нордин вытаскивал порой длинные лаги исключительно ради удовольствия видеть, как Эберг, относимый беспомощно в своей лодке течением, тащит драную сеть, полную водорослей. В общем, один был ничтожен на земле, другой — на море. Пришло время, когда Нордин вынужден был питаться одной рыбой, так как его корова перестала давать молоко, а он не мог отвести ее к быку, ибо паром принадлежал Эбергу.

Если бы не свинья, черные дни наступили бы для него еще до зимы. Но и напротив, в Альботне, не слишком пировали, ибо, отказавшись поневоле от рыбы, приходилось питаться хлебом и молоком. Конечно, мало удовольствия войти в спальню и услышать, как больная старуха требует рыбы. Ей ведь больше ничего не оставалось, как думать о пище. Ну, конечно, еще и о великой вражде. Ненависть раскаляет тех, кто сидит дома, сложа руки. Несчастье было в том, что Кристина не видела живой души, кроме Эберга, не имела никого, кому она могла бы высказать свои огорчения. Вот почему вся ее злоба часто падала на его голову.

Да, дела скоро так сложились, что нужда стала прорезывать скопившиеся тучи этой грозной вражды.