Абрахам Меррит – Лунный бассейн. Металлическое чудовище (страница 28)

— И это все? — спросил Ларри.

— Нет, — ответил тот. — Есть еще Винноцветное Море…

Неожиданно гневно и требовательно затренькал шар, стоящий у нас на столе. С побледневшим лицом Радор повернулся к нему. Из шара, как злобно шипящие насекомые, медленно выползали едва слышные звуки.

— Слушаю, — гаркнул, вцепившись руками в стол, Радор. — Повинуюсь.

Он повернулся к нам лицом, моментально утратившим всю свою злобную веселость.

— Не задавайте мне больше никаких вопросов, чужестранцы, — сказал он. Пойдемте. Я покажу вам, где вы сможете помыться и лечь спать, когда пожелаете.

Он резко поднялся из–за стола. Мы последовали его примеру. Раздвинув занавески, мы пошли по коридору и попали в маленькую комнатку, у которой вместо стен стояли ширмы темно–серого цвета. Потолка не было. В комнате находились две кушетки с грудами подушек, а через обрамленный портьерами дверной проем виднелся открытый дворик, где посреди широкого бассейна били струи фонтана.

— Ваша ванная, — показал туда Радор, Он опустил портьеру и вернулся к нам, дотронувшись мимоходом до резного цветка на стене. Тихий шорох раздался у нас над головой, и в тот же миг верхнюю часть комнаты затянула черная вуаль, непроницаемая для света, но не для воздуха, ибо через нее просачивались струйки ветерка, напоенного ароматами сада. В спальню спустились прохладные сумерки; я почувствовал, как улетучивается моя усталость и в то же время меня неудержимо потянуло в сон. Зеленый карлик показал на кушетки.

— Спите! — сказал он. — Спите и ничего не бойтесь. Мои люди охраняют вас снаружи.

Он подошел поближе, и прежний веселый и издевательский огонек засверкал у него в глазах.

— Но кое–что я вам скажу, — быстро прошептал он. — Уж не знаю, то ли потому, что Афио Майя опасается их язычков, то ли… — и он хохотнул, метнув на Ларри многозначительный взгляд, — но служанки больше не ваши.

Продолжая хихикать, он скрылся за занавеской в дворике с фонтаном, прежде чем я успел выяснить, почему мы получили столь необычный подарок, почему его отобрали назад и что означало его крайне загадочное последнее замечание.

— Давным–давно, в старые добрые времена, — прервал мои мысли мечтательный голос Ларри, — в Ирландии жил Кайрилл Маккайрилл по прозванию Кайрилл Быстрое Копье. И вот этот Кайрилл чем–то крепко насолил Кивену из Эмайн Абла[30], принадлежащего к роду Энгуса, славного и великого народа, когда тот спал, приняв вид бледного тростника. Тогда Кивен наложил на Кайрилла эпитимью: в течение года Кайрилл должен был носить тело Кивена и жить в Эмайн Абла, которая есть не что иное, как Волшебное Царство, а Кивен весь этот год будет носить тело Кайрилла. Так оно и было.

В этот год Кайриля встретил Имар–Птицу, одну из тех птиц, которые меняют свой цвет то на белый, то на красный, то на черный, и они полюбили друг друга, и от этой любви у них родился сын, Айлиль.

И вот, едва родившись, Айлиль взял тростниковую флейту и заиграл на ней. Сначала его игра навеяла на Кайрилла дремоту, потом он наиграл Кайриллу старость, так что он стал весь белый и высохший, а Айлиль все играл и играл, и Кайрилл превратился в тень… а потом в тень от тени, потом от него осталось одно только дыхание, и это дыхание унес ветер. — Ларри содрогнулся. — Как произошло с тем старым гномом, — прошептал он, — которого они называли Зонгар с Нижних Вод.

Ирландец встряхнул головой, словно отгоняя одолевавшие его мысли. Затем, весь подобравшись, продолжал уже совсем другим голосом:

— Но то случилось в Ирландии, много лет назад. А то, что мы видели здесь, — это совсем другое дело, док, — он засмеялся. — Я ничуточки не напугался, дружище! Эта хорошенькая ведьмочка промахнулась. Знаете ли, док, когда подле вас стоит ваш приятель и, полный жизни, веселья, силы и энергии, рассказывает вам, как он собирается перевернуть весь мир вверх тормашками, когда выберется из этой кровавой заварушки, а бодрость и жизнерадостность так и брызжут из него, док… да, а в следующую минуту кусок проклятой гранаты сносит ему полголовы вместе с радостью, энергией и всем таким прочим… — лицо Ларри исказилось, — знаете ли, старина, по сравнению вот с этим сцена таинственного исчезновения, которую нам демонстрировала эта ведьма, ровным счетом ничего не значит. Для меня, во всяком случае. Но клянусь башмаками Бриана Бору… если бы у нас была такая хреновина на войне, о, тогда дела бы там пошли совсем иначе, да, дружище!

Он замолчал, очевидно, с огромным удовольствием размышляя над этой мыслью. А у меня в этот момент развеялись последние сомнения относительно личности Ларри О'Кифа: я видел, что он верит, причем искренне верит во всех своих баньши, лепрекоунов и во все эти старинные гэлльские выдумки — но только в пределах Ирландии!

Где–то у него в голове, в отдельном ящичке хранились все его суеверия и весь его мистицизм, и проявлялись только тогда, когда Ларри позволял себе расслабиться. Но, стоило ему оказаться перед лицом опасности или трудной проблемы, как ящичек в тот же миг задвигался на место, а Ларри вновь становился обладателем бесстрашного, недоверчивого и крайне изобретательного ума, очищенным метлой скепсиса от всей этой мистической паутины до самого дальнего уголка сознания.

— Потрясающая штука! — глубочайшее восхищение звучало у него в голосе. — Эх, если бы что–то вроде этого было у нас, когда шла война… воображаю, как человек пять–шесть наших чешет прямо через вражеские батареи, а пулеметчики падают как подкошенные, начиная трястись и разваливаться на кусочки. Ура — и победа за нами! — восторженно заорал он.

— Это все довольно просто объясняется, Ларри, — сказал я. — Эффект связан… я, конечно, не знаю, что собой представляет зеленый луч, но абсолютно ясно, как он действует: суть в том, что он усиливает колебания атомов до такой степени, что разрываются связи между частицами материи; в итоге тело разлетается на мелкие части, точно так же, как это происходит с маховым колесом в том случае, когда скорость его вращения превысит некий предел, и тогда его составные части не могут уже удерживаться вместе.

— И тогда оно разлетается на куски! — воскликнул Ларри.

— Совершенно верно, — кивнул я. — Все во Вселенной участвует в колебательном движении. Вся материя., будь то человек или животное, камень, металл или растение — все состоит из колеблющихся молекул, которые складываются из колеблющихся атомов, а те, в свою очередь, — из поистине бесконечно малых частиц электричества, которые называются электронами. Электроны, эта первооснова всей материи, сами, возможно, представляют собой колебания таинственного эфира. Если можно было бы взять увеличительное стекло достаточного размера и оптической силы и поместить под него кого–нибудь из нас, то вместо тела мы увидели бы нечто вроде сита с ячейками, нашу так называемую пространственную решетку. И для того, чтобы разрушить эту решетку и отправить нас в небытие, только что и надо, как подействовать на нее неким фактором, который заставит атомы нашего тела колебаться с такой силой, что они наконец сорвутся с невидимых веревочек, связывающих их вместе, и разлетятся куда попало. Зеленый луч Йолары и есть такой фактор. Именно он вызвал в теле карлика тот сумасшедший ритм колебаний, который мы наблюдали, что и заставило его рассыпаться даже не на атомы–а, скорее, на электроны.

— На Восточном Фронте у нас была пушка — семидесятипятимиллиметровка, сказал О'Киф, — у каждого, кто стрелял из нее, лопались барабанные перепонки, как бы они ни старались защитить свои уши. Она выглядела как все другие семидесятипятимиллиметровки но что–то там происходило со звуком, что вызывало такой эффект. Пришлось отдать ее в переплавку.

— Да, это практически то же самое, — ответил. — Из–за какого–то дефекта собственные частоты этой пушки были другими, что отражалось на барабанных перепонках артиллеристов. Низкий голос тонущей «Лузитании», как известно, сотряс до основания все здание Зингеровского небоскреба, в то время как «Олимпик» оказал такое же действие не на Зингеровский небоскреб, а на Вульвортовский. В каждом из этих случаев были спровоцированы атомные колебания отдельного здания.

Я замолчал, внезапно ощутив сильную сонливость.

О'Киф, зевая во весь рот, наклонился, чтобы расстегнуть свои краги.

— Бог ты мой! — воскликнул он. — Я засыпаю. Не понимаю, в чем дело… То, что вы говорите, так интересно… — Он снова зевнул, и резко выпрямился, с чего это вдруг красный воспылал такой любовью к русскому? — спросил он.

— Танароа, — ответил я, с трудом удерживая глаза открытыми.

— Что?

— Когда Лугур произнес это имя, я увидел, что Маракинов подал ему сигнал. Танароа, как я предполагаю, это первоначальная форма имени Тангароа — могущественнейшего божества полинезийцев. На островах распространен посвященный ему тайный культ. Маракинов, возможно, тоже принадлежит к нему, во всяком случае, осведомлен о нем. Лугур понял поданный русским знак и, несмотря на удивление, ответил тем же.

— Выходит, он ответил на пароль русского, так? — задумался Ларри. — Как могло случиться, что они оба знают его?

— Культ очень древний, Ларри. Несомненно, он возник еще задолго до того, как этот народ переселился сюда, в далекие, малоизвестные нашей истории времена, — ответил я. — Это звено… одно из немногих звеньев цепочки, соединяющей нынешние времена и затерянные в прошлом.