А. Николаева – На невских берегах и на семи холмах. Тайны, культура, история и вечное соперничество Москвы и Санкт-Петербурга (страница 11)
Осенью 1951 года я пошел в первый класс в школе Ривервью; мне было тогда шесть лет. В детский сад я не ходил. Оглядываясь назад, думаю, мне следовало бы посещать детский сад, потому что школа и уроки давались мне тяжело. По простым предметам вроде рисования я успевал лучше».
У Рейдера сложились амбивалентные отношения с матерью. Он любил ее, но иногда она казалась ему «предательницей».
«Наверное, в раннем возрасте я проводил слишком много времени с моими бабушками и дедушками либо с друзьями матери. Мы не были с ней близки. Я помню, что той длинной зимой 1949–1950 годов [когда Рейдер жил на ферме у бабушки с дедом] я скучал по ней. Думаю, что она тоже умела показывать разные грани своей личности [компартментализация], как я, но в хорошем смысле. Возможно, она, как я, любила ходить по грани. Ей тоже нравились книги ужасов про монстров и разные триллеры. Мы ходили с ней в кино. Помню один фильм «Судьба-охотница» [лента 1964 года про человека, выясняющего истинную причину авиакатастрофы]. Я был подростком, но гордился, что пришел с ней – со взрослой женщиной».
Рейдер вспоминает несколько травмирующих моментов, связанных с матерью. Он считает, что первый случился, когда ему было три или четыре года.
«Однажды мама то ли захотела проверить меня, то ли правда ее рука застряла между подушек дивана. Она попросила меня сбегать позвать на помощь в соседний дом, к ее матери. Ее обручальное кольцо зацепилось за пружину, сказала мама. Я очень испугался, потому что она плакала. Но одновременно я был возбужден. Я разглядывал ее. У меня возникло странное чувство внизу живота. Я побежал к бабушке за помощью. Я часто думаю о том, не могли ли те ранние впечатления пробудить у меня темные фантазии о связанной женщине, зовущей на помощь. Диваны тоже возбуждали меня, и связанные женщины на них – но не моя мать. Такое же чувство у меня возникло, когда мы с мамой катались на колесе обозрения. Его же я испытал перед своим первым Большим G [оргазмом].
Еще одно травмирующее событие, которого мне никогда не забыть, произошло в дуплексе на Сентрал и Мэдисон, когда мы только переехали в Уичито. Мне было лет пять. У меня был по соседству приятель, с которым мы играли. Однажды я нашел на тротуаре игрушечный трактор – не на его участке. Трактор принадлежал тому мальчику, мы однажды играли с ним. Я принес трактор домой, и мама накричала на меня за то, что я его украл. Она по-настоящему рассердилась и ничего не хотела слушать. Я сказал: «Нет, трактор был не на их участке. Я не знаю, чей он». Она все равно заставила меня его вернуть. Я плакал, мне было очень стыдно. Я вернул игрушку. Никогда не забуду этот момент. Я злился на маму, потому что она не пошла со мной и не объяснила, что я не крал трактор, а просто взял поиграть. Из-за нее я чувствовал себя вором. Мне было одиноко и грустно. Возможно, так впервые проявилась моя импульсивность. Я действую не размышляя. Позднее я еще брал чужие вещи и прятал их.
Потом мы с ребятами увлеклись тем, что подбрасывали разные железки на рельсы и смотрели, как поезд расплющит их. Детектив из Министерства путей сообщения очень нас напугал, когда пришел к нашим родителям. Мама выдала нас бабушке с дедом. Это очень подорвало наши отношения с ней. Это было унизительно, и я чувствовал, что не могу ей доверять. Она поставила меня в неловкое положение».
Она унизила Рейдера и тогда, когда у него случилось первое семяизвержение. Он писал об этом в своей «Истории BTK»[10], которую частично беллетризировал для полиции, но где содержались и элементы правды: «10–11 лет: за мастурбацию бог покарает тебя смертью. Мамины слова после того, как она нашла у меня на белье желтое пятно от семени. Она хотела отшлепать меня, я отбивался. Она держала мои руки за спиной и собиралась отхлестать меня ремнем. Забавно, мне было больно, но Спарки [прозвище его пениса] понравилось. Наконец мама перестала за мной гоняться и сказала: «Господи, что я делаю?» Она поцеловала меня. Я прижимался к ней, и слезы катились у нее и у меня по щекам. Я слышал, как бьется ее сердце, и вдыхал восхитительный мамин запах».
В этом рассказе прослеживается характерный сценарий бондажа/доминирования: жестокость, смешанная с жалостью, насилие вместе с любовью. «Мама могла наказывать нас ремнем, гоняться по дому. Это было больно, и мне не нравилось, когда меня лупят, но, как я писал в своей истории, меня возбуждала погоня. Мне казалось, что это игра. Одновременно и боль, и возбуждение. Поэтому в истории, которую я написал, секс и побои идут вместе.
У нее были белые трусики, которые она прятала от всех, но однажды я их нашел. Они пробудили у меня интерес к сексу. Мне всегда нравился шелк. Я все время трогал свои детские шелковые одеяльца. Когда я нашел трусики, у меня возникло сильное желание мастурбировать на них. Но если бы мама узнала, это стало бы для меня настоящим самоубийством. Я спрятал их на место, не тронув, и взял другие, старые. Я использовал их и выкинул. Возможно, тот случай стал причиной, по которой я начал похищать женские вещи. Мне нравилось смотреть, ощупывать и забирать вещи из чужих шкафов. Я фантазировал о темноволосых женщинах, как мама, в белых трусиках, связанных. На одном из фото Глатмена была связанная женщина в белых трусиках. Поэтому, в каком-то смысле, мама стала сексуальным объектом моих фантазий, но ни в коем случае не жертвой. Иногда мы с ней ссорились, но я искренне ее любил.
Ее слабостью были коммивояжеры, которые приходили в дом, предлагая свой товар. Она приглашала их войти, поддаваясь на их уловки (я позаимствовал у них этот прием, потому что видел, как они уговаривают маму)».
Рейдеру запомнилось также, что он очень любил длинные волосы бабушки и ее ленты. «Насчет спальни бабушки Кук я больше всего помню ее щетки и расчески, длинные распущенные волосы и ленты, которыми она перевязывала косу. С распущенными волосами она появлялась очень редко, только по утрам либо после того, как вымоет голову и сядет сушиться. По какой-то странной причине мне запомнилось, как я лежал с ней в кровати ребенком и играл с ее волосами. Мне нравилось прикасаться к шелку одеяла и к ее лентам. Иногда бабушка завязывала волосы лентой. Мне нравилось брать конец ленты в рот.
Мама была очень добрая, держала меня на руках, когда болели уши, и прикладывала компрессы. Она жалела меня, когда я плакал из-за переезда моей первой подружки».
Ушные боли в детстве стали для Рейдера источником и утешения и гнева. «У меня ужасно болели уши, и несколько раз приходилось прокалывать барабанную перепонку, чтобы снизить давление. Я помню ту страшную боль. Женщина-доктор пришла к нам в дом и хотела помочь; мне запомнилась ее близость, ее забота, но больше всего – боль. Мне было пять или шесть, может быть, семь лет. Кажется, мама крепко держала меня, пока доктор лечила уши. Потом мне закапывали туда теплое масло. Наверное, это были мои первые опыты БДСМ: меня удерживали насильно и причиняли боль, а потом утешали. Возможно, с них все и началось. Мне захотелось продолжить». [Доктор позднее станет объектом его слежки под кодовым именем «проект «Док».]
«Братья все повторяли за мной. В детстве мы играли с ними в ковбоев и индейцев. Я был Роем Роджерсом, Пол – Джином Отри, а Билли какими-то другими ковбоями. Джефф [самый младший] тогда с нами еще не играл. У меня были пистолеты как у Роя Роджерса, а мою лошадь из палки звали Триггер. Я
Мы не дразнили друг друга. Временами могли подраться, но никогда до крови. Скорее это была дружеская возня, особенно если родителей не было рядом, и мы нападали на чужой форт или чужую территорию. Помню, однажды я разозлился и толкнул Пола. Он испугался, и я тут же отступил. Я тоже испугался. После того случая он никогда не доводил меня до такого. И ничего не рассказал родителям.
Думаю, мне было довольно трудно подавать братьям хороший пример. Возможно, именно поэтому я так погрузился в фантазии. Там я был настоящим предводителем. Возможно также, что по этой причине я фантазирую о слабых женщинах в мире сильных мужчин, в том числе уличных хулиганов.
У нас было соревнование по примеру «Самого большого в мире клубка». [Его начал в 1953 году Фрэнк Тобер. За четыре года он смотал клубок весом пять тысяч фунтов и высотой восемь футов. Он передал клубок в дар Коукер-Сити, штат Канзас, в 1961 году.] В 1950-х в Коламбусе, на Мейн-стрит хозяин заправки «Тексако» тоже стал сматывать клубок из шнурков и веревочек. Этот клубок стоял на всеобщем обозрении. Он был самым большим в мире. Это вдохновило меня и моих братьев начать наш собственный.
Мы собирали свои клубки все летние каникулы на ферме Куков. Отыскивали леску, веревочки, старые шнурки от ботинок, и день за днем, неделя за неделей, наши клубки росли. Шнурки можно было найти в старом амбаре, как и леску и проволоку. Мы привезли клубки домой в Уичито и вернулись с ними на следующее лето, продолжая наращивать. Для меня поиски превратились в настоящее наваждение. Я победил и хранил свой клубок много лет. То чувство, когда связываешь концы шнурков и веревок вместе, доставляло мне большое удовольствие.