А. Николаева – На невских берегах и на семи холмах. Тайны, культура, история и вечное соперничество Москвы и Санкт-Петербурга (страница 10)
Со стороны отца все было по-другому. Те родственники обладали всеми привлекательными христианскими чертами. Молились, читали Библию, развешивали по дому христианскую символику и картинки. На ферме Рейдеров мы обязательно ходили в воскресную школу и на мессу. Отец пытался устраивать чтения Библии и семейные молитвы и у нас дома, но это происходило только перед едой или перед сном.
У Куков я унаследовал предпринимательский дар и ощущение, что «по ту сторону забора трава всегда зеленее». Мама в этом смысле была достаточно напористой. Отец – более смиренным. Он обзавелся хорошим домом, создал для нас все условия и рассчитывал на счастливое будущее. Мама никогда не довольствовалась тем, что имела, и подталкивала отца стремиться к лучшему.
Еще одной важной фигурой в моем детстве был сын моей тетки Ларри Сазерленд. Он родился в 1939-м. Ларри был для меня старшим братом и наставником. Он учил меня рисовать и рассказывать истории. Он был первым внуком Куков, и ему всегда дарили подарки и игрушки, каких у меня и моих братьев отродясь не водилось. Поэтому мне нравилось ходить к нему в гости и играть там.
Из раннего детства мне запомнился один эпизод. Мы с двоюродным братом часто бродили по берегам ручья на Элм-стрит. Там были глубокие водовороты. Как-то раз бабушка сказала, что мой кузен с другим мальчиком, моего возраста, пошли на ручей. Кузен вернулся, а второй мальчик – нет. Его спросили, куда тот подевался, и кузен ответил: «Не знаю, пропал». Позднее его нашли утонувшим в ручье».
Рейдер так и не понял, как Ларри мог просто уйти, когда его приятель не вынырнул на поверхность, но та загадочная и внезапная смерть мальчика, ушедшего на ручей с Ларри, беспокоила его. Ларри не утопил приятеля, но и ничего не сделал, чтобы ему помочь.
«Мне было, наверное, года четыре, когда мы переехали из Коламбуса в Уичито [в 160 милях]. Мы поселились на пересечении Сентрал и Мэдисон, на северо-западном углу. Наша семья заняла половину дуплекса; во второй половине жили двоюродный брат отца Боб с женой Бетти и детьми.
Мой первый брат родился в 1947 году. Чуть позднее, в конце 1950-го или начале 1952-го, мы переехали из центра Уичито в дом на Сенека-стрит. Переезд я не запомнил. Помню только, как оказался в совершенно новом районе, Ривервью.
Дом 4815 на Сенека-стрит был одноэтажный, с полноценным жилым подвалом и пристроенным гаражом. Там было две спальни, одна ванная, которой мы все пользовались, гостиная, кухня со столовой, старый курятник или сарай и старый прудик. Дом находился в паре кварталов от реки Литтл-Арканзас, куда молодежь тянуло как магнитом. Мы, дети, тоже играли там.
В войну отец работал на авиационном заводе, где выпускали самолеты «В-25», и был хорошим механиком. В Уичито он поступил на завод «Боинг», а когда мы переехали на Сенека-стрит, работал на другом берегу реки, в компании KG & E [ «Канзас газ энд электрик»], на заводе Рипли. Он обожал свои инструменты, всегда бережно их хранил и содержал в чистоте, а нас, детей, ругал, если мы неаккуратно обращались с ними или бросали грязными. Думаю, свою организованность я унаследовал от него. Он отличался дальновидностью и все планировал наперед.
В какой-то момент мама тоже вышла на работу, занялась бухгалтерией и стала главным бухгалтером в «Ликерс Фэмили Фуд» в Уичито и Парк-Сити. Способности к математике и бухгалтерии у меня точно от нее, бухгалтерия вообще стала моим хобби – игра на бирже, семейный бюджет, дебет/кредит, бухгалтерские книги. Постепенно наша семья перешла из низшего рабочего класса в обеспеченный средний.
Когда отец работал на заводе «Боинг», он познакомился с Джеком Дэвисом. В войну Джек служил пилотом, а потом стал застройщиком. По ночам отец подрабатывал у него на стройке. Мне кажется, что Дэвис был нечист на руку, и отец в конце концов его раскусил. Тем не менее я считал Дэвисов своей второй семьей. Строительный бизнес рос, и Дэвисы переселились в свой «Большой дом», как они его называли, по соседству с нами. Там был роскошный бассейн, где летом мы весело проводили время. Джон Дэвис, сын Джека, стал моим лучшим другом на много лет.
Но он был не единственным. Бобби жил на Северной Армстронг-стрит. Его мама, как миссис Дэвис, очень дружелюбно с нами держалась, всегда старалась накормить, и меня брали с ними на рыбалку. Мы с Бобби оба росли «сумасшедшими учеными». В каком-то смысле он тоже был волком-одиночкой.
Потом был Аллен. Очень умный мальчик. Мы с Алленом, Джоном и Бобби стали «отрядом с Ривервью». Мы вместе охотились, бродили по берегам реки, ловили рыбу, делились своими сокровенными мыслями и смотрели кино.
Мой отец был трудолюбивым и хорошо обеспечивал нашу семью. Со временем у нас появился большой сад, новый курятник, где мы выращивали цыплят, разные усовершенствования в доме и на участке и пристроенный навес для машин – гараж мы сделали жилым. Мы с двумя братьями, Полом и Билли, спали в одной спальне; я делил с Полом постель. Отец с матерью обязательно заходили к нам пожелать спокойной ночи и прочитать молитву «И вот, когда ложусь я спать…».
Отец старательно ухаживал за садом, и мы вырыли колодец, чтобы поливать там растения. Еще у нас был большой бак для воды. Иногда я приходил туда один, прятался за баком, связывал себя и предавался сексуальным фантазиям. Иногда связывал себе руки и ноги, чтобы достичь разрядки.
Двоюродный брат отца Боб поселился по соседству от нас вместе с женой Бетти. Мы много времени проводили у них дома, а они – у нас. Мама с Бетти присматривали за нами по очереди. В каком-то смысле, если не считать матерей нашего «отряда Ривервью», Бетти стала для меня второй мамой. Она любила поэзию и все время читала. Она предпочла бы чтение чему угодно. Наверное, от нее я заразился этим увлечением – поэзией. Еще она великолепно разгадывала кроссворды. И ненавидела кошек. Она рассказывала, как топила их в яме у себя на ферме. Как и мне, ей казалось, что кошки обладают тайной загадочной силой, что они – зло, которое надо устранить. Ее истории повлияли на меня, и я избрал кошек своими жертвами – связывал их и одну-две даже утопил.
У нас было много цыплят в большом загоне. Одной из моих обязанностей являлось поить их и кормить, и чистить им курятник. Я собирал помет и складывал его в компостную кучу. Когда мне было лет десять, мы перестали разводить цыплят. Курятник превратился в наш домик для игр – он изображал то форт, то тюрьму, когда мы играли в ковбоев и индейцев. Для меня же он стал местом темных фантазий.
Я был служкой в церкви; в Лютеранской церкви Синая имелся обычай, по которому мальчики прислуживали при алтаре или зажигали свечи перед мессой, а также помогали пастору. На одной из месс я почувствовал, как на меня снисходит Святой Дух. Возможно, этот момент стал поворотным в моем духовном развитии – я стал служкой, лидером бойскаутов и помогал в церкви в белом стихаре. Помню, я сидел тогда в первом ряду, прямо перед кафедрой пастора. В тот день я был весь в белом, и мне показалось, что моя одежда светится. Некоторое время я очень старался вести себя благочестиво. Я не ругался, не употреблял алкоголь и наркотики, воздерживался от секса. Помню, как-то раз все принесли свои иконы и кресты, чтобы показать другим. Некоторые мальчишки упоминали имя Христово всуе и много ругались. Я так расстроился, что едва не заплакал, а дома рассказал об этом маме. Но в том же возрасте, в 12–13 лет, я стал все больше думать о связывании. Эти темные мысли я держал при себе. Если я делал что-то такое, то только в одиночестве. Мне казалось, что у меня нет друзей, даже родителей нет.
Единственная притча, которую я помню, звучит так: одному человеку принадлежало самое красивое озеро в округе, с зеленой долиной, окруженной старыми деревьями, яркими цветами и зеленой травой, чистое и прохладное. Он никого туда не пускал. Не позволял людям или животным пить оттуда, даже птиц прогонял. Однажды он погнался за птицей, поскользнулся, упал в озеро и утонул. Эгоизм убил его.
В каком-то смысле то же самое произошло со мной. Хоть я и не умер, для всего мира и моей семьи я – погибшая душа.
Дочь пастора стала моей первой подружкой. У нее были карие глаза; она была очень славная, честная и милая девочка. Наверное, я ее любил, потому что, если в воскресенье я не мог с ней увидеться, мне было очень больно. Когда ее отца перевели в другой приход, я сильно страдал. Я никогда не умел мириться с поражениями. Наверное, это одна из моих главных проблем – нетерпение и погоня за вниманием. Каким-то образом стремление привлечь к себе внимание, чувствовать себя желанным и любимым ребенком развилось у меня неправильно.
Был один случай, в котором проявилась моя импульсивность, – довольно для меня редкий. Ко мне в руки попало воздушное ружье одного из сыновей Бетти. Я выстрелил из него пистоном Боба по картонной коробке. Коробка загорелась, и огонь по сухой траве побежал к домам. Я знал, что это опасно, но мне очень хотелось посмотреть, что будет, и я его не затоптал. Мне было стыдно, и я знал, что у меня будут неприятности. В тот день я зашел слишком далеко. Но огонь меня возбуждал; у скаутов я славился мастерством в разжигании костров.