А. Некрылова – Народный театр (страница 169)
В первоначальной редакции вместо строфы 5 было восемь строк, опущенных по цензурным соображениям:
1864
Ф. М. Достоевский
[...] Я повел его слушать Петрушку. Дети и отцы их стояли сплошной толпой и смотрели бессмертную народную комедию, и, право, это было чуть ли не всего веселее на всем празднике. Скажите, почему так смешон Петрушка, почему вам непременно весело, смотря на него, всем весело — и детям и старикам? Но и какой характер, какой цельный художественный характер! Я говорю про Пульчинеля.
Это что-[то] вроде Дон Кихота, а в палате и Дон Жуана. Как он доверчив, как он весел и прямодушен, как он [гневается], не хочет верить злу и обману [...], как быстро [...] гневается и бросается [с палкой] на несправедливость и как тут же торжествует, когда кого-нибудь отлупит палкой. И какой же подлец неразлучный с ним этот Петрушка, как он обманывает его, подсмеивается над ним, а тот и не примечает. Петрушка [это] в роде совершенно обрусевшего Санхо Пансы и Лепорелло, но уже совершенно обрусевший и народный характер.
— Знаете что, — сказал я, — мне всегда казалось, что Петрушку можно поставить на нашей Александринской сцене, но с тем, чтоб непременно так, как есть, целиком, ровно ничего не изменяя.
— Как же так? — улыбнулся мой артист.
— А именно так, как есть. И как бы великолепно передал Пульчинеля Самойлов и какой удивительный вышел бы Петрушка у Горбунова! Самойлов мог бы даже сохранить нечто деревянное и кукольное в своей роли, точь-в-точь как бы в шарманке [...]. Гнусавый же резкий крик, ну свисток, через машинку — надобно сохранить непременно. Всю пьесу не переделывать нимало и поставить в полной ее бессмыслице. Танцующая пара должна, например, выскочить, но можно великолепно поставить танец, именно сохраняя характер танцующих деревянных кукол, наивно будто бы движимых снизу шарманщиком. Это уже дело балета, но произвело бы несомненный эффект.
— Да, весело. Комедия бессмысленно весела, а вышло бы смело и оригинально. Но можно бы и смыслу придать: сохранить бы все как есть, но кое-что и вставить в разговоры, например, Пульчинеля с Петрушкой. Тррахнул банк в Москве, полетели вагоны с рекрутами [...], и вот Пульчинель вне себя:
— Так все 117 убиты.
— Нет, всего только двое убиты, а пятьдесят один ранены, а остальные шестьдесят шесть только сгорели.
— [Так] только сгорели? а не убиты?
— Коль сгорели, так не убиты. Только двое убиты.
— И это все, все Голубев?
— Что ты, что ты, беспутный, какой Голубев! С ума ты сошел. Ш-ш-ш.
— А что?
— А то, что Ерошку пришлют. Говори: Воробьев.
— Во-ро-бьев? — кричит сверху вниз Пульчинель.
— Все Воробьев, везде теперь Воробьев [свирепствует], по всем дорогам теперь Воробьев пошел, ему все предоставлено.
— И ломает.
— И ломает, и вяжет, и пассажиров жандармами из вагонов выносит, и товар гноит — все ему предоставлено. Буянит Воробьев.
— Буянит? Да зачем он [так] буянит?
— Экой ты, экономию зажать хочет, барыши собирает... Полчетверика сухой рябины ко мамзель Екатерине ежедневно представляет.
— И тррах!
— Трах, братец, уж какой трах, такой на очереди!
— Ха-ха-ха, кг-ха, — заливается Пульчинель, — ха-ха-ха-ха!
Черт, являющийся в конце, мог бы явиться тоже в виде какого-нибудь банка или поземельного общества, пожалуй, хоть в виде Струсберга, а Пульчинель был бы очень смешон, садясь покататься на новой лошадке...
Поверьте, это вышло бы очень смешно [...]. Публика ломилась бы в театр, а в народных театрах это могло бы выйти чрезвычайно удачно.
— Да ведь цензура не позволит вставлять?
— Зачем же нет, можно бы каждый раз с позволения цензуры. По крайней мере согласитесь, что это идея, если не теперь, так в будущем, бог даст в близком... Главное то, что не надо сочинять новое.
Комедия дана, всем известная, в высшей степени народная и в высшей степени веселая, художественная, удивительная!.. Мы, разумеется, посмеялись, я шутил.
1876
И. Щеглов
СЕЛЬСКАЯ ЯРМАРКА И ПЕТРУШКА УКСУСОВ
[...] Задержанный выходящей публикой, я останавливаюсь на минуту на площадке балаганной лесенки и озираю оттуда кипящую внизу, как котел, веселую улицу. Вон, в самом конце ее, почти на краю поля, белеется низенькая, невзрачная на вид палатка с развевающимся на крыше носовым платком вместо флага... Но почтение, господа, к этой убогой палатке: в ней живет сам Петр Иванович Уксусов!.. Увы! Двести с лишком лет, пронесшихся над его головой, ничуть не поправили бедноты старика, хотя и не истребили ничуть его веселости и популярности... Да-с, не шутите с ним — он все еще главный герой ярмарки!.. Посмотрите, пожалуйста: около его балаганчика всегда самая плотная и самая довольная толпа, зрители не только стоят, но некоторые, наиболее низкорослые, даже сидят на чужих плечах, а какой-то маленький головорез в кумачовой рубашке разгуливает совершенно свободно прямо по головам зрителей, точно по булыжной мостовой, сохраняя при этом полное достоинство и равновесие. [...] Так или иначе, но вот я и перед театром марионеток, в новых живых тисках народной толпы, осадившей театральную палатку. Здесь это какая-то совсем особая нервно-возбужденная толпа, и на всех лицах, от детей до стариков, написано такое напряженно-любопытное ожидание, точно готовится невесть какое блистательное зрелище — хотя всем отлично известно, что готовится появиться всего лишь маленькая кукольная фигурка с длинным носом и горбом на спине. И вот — о радость! — раздается знакомый пронзительно-гнусавый окрик... и в боковой прорехе палатки, образующей нечто вроде открытой сцены, появляется ОН — главный герой ярмарки — Петрушка...
Посмотрите, пожалуйста, как все лица сразу просияли и какой дружный взрыв детски-радостного смеха вызывает его обычное шутливое приветствие: «Здравствуйте, господа! Старый знакомый пришел!»
— Здравствуйте, Петр Иваныч, как поживаете? — отзывается из толпы какой-то добродушный старичок в рваном зипуне и отвешивает «Петру Ивановичу» почтительный поклон, совершенно такой же, какой бы отвесил, например, своему куму, крестившему у него пятерых детей.
— Что вы такой грустный, Петр Иванович? — участливо откликается, за спиной старика, благообразная старушка в ковровом платке... А стоящий в самом переди высокий парень в малиновой рубахе и новом картузе громко вздыхает и басом докладывает по его адресу:
— Эх, спели бы нам песенку, Петр Иваныч!..
Как видите, это, действительно, «старый знакомый», внушающий своею особой не только высокое веселье, но и высокое почтение. И «Петр Иваныч» это отлично сознает и делает намеренно длинную паузу, чтобы дать вволю наговориться своим сочувственникам... Затем он уныло подпирает свою шутовскую голову и, к общему удовольствию, затягивает своим комически-гнусавым голосом «Травушку...». Но песня обрывается в середине куплета, так как на сцену появляется цыган с лошадью. Начинается представление Петрушки по всем правилам, т. е. при участии всех остальных классических персонажей комедии: «немца-доктора», лечащего Петрушку, «французского капрала», обучающего Петрушку воинскому артикулу, «бабы Маланьи», танцующей с Петрушкой «казачка», и, наконец, «зверя-Мухтарки», уволакивающего Петрушку за нос в тартарары.
Все это старо, как мир, но все это вызывает, как всегда, оглушительные раскаты смеха у праздничной простонародной толпы, а драка Петрушки с цыганом и капралом, по обыкновению, производит фурор.
— Батюшки, отцы родные, заступитесь... пропадет моя голова с колпачком и кисточкой!.. — вопит отчаянно Петрушка, очутившись в лапах Барбоса, но Барбос тащит его за нос, и злополучный г. Уксусов скрывается из глаз публики. Одновременно с его исчезновением вопившая все время шарманка тоже перестает вопить, причем вертевший ручку шарманки заспанный, всклокоченный парень в плисовом жилете и рваной рубашке протягивает ближайшим зрителям деревянную чашку для добровольной лепты:
— Пожалуйте, господа, на дорогу Петру Иванычу! — выкрикивает он отрывистым, полусердитым голосом: — Петр Иваныч собирается в Питер ехать!
«Господа» нимало не обижаются сердитым тоном невыспавшегося парня и, по мере сил, жертвуют «на дорогу Петру Иванычу».
[...] Я покидал «увеселительную» линию ярмарки в самом угнетенном состоянии духа... О, для меня теперь было совершенно очевидно, что красные дни простодушного веселого «Петрушки» уже сочтены и что его благородный голос, заглушаемый все чаще и чаще вторгающимися на ярмарку трактир-но-опереточными голосами, скоро совсем потеряется в их бесстыдности и пошлой разноголосице... Недаром же в последнее время бедный Петрушка так заметно опустился и захирел, точно предчувствуя свою безвременную кончину!..
[...] Почему бы, мечталось мне, теперь, — да, именно теперь, когда вопрос о развлечении для народа так настойчиво занял собой общественное мнение, — почему бы не подумать теперь о возрождении... «театра марионеток»?? Сколько причудливых проектов разных «наиболее дешевых и удобных народных театров» проникает теперь в газетную хронику, и никто, даже мимоходом, не заикнется о самом дешевом и удобнейшем из них... о театре марионеток!..