А. Назар – ГородоВой (страница 4)

Свёрток скрывается за бомжом, потому что бомж развернулся, чтоб переходить дорогу. На три-пять секунд, неторопливых, никуда не спешащих, ничем не задерживаемых, он встречается взглядом со мной, и наши взгляды идентичны. Это считают спокойствием, считают равнодушием, считают самоуглублённостью. Но всё это всё равно эмоции, люди не могут назвать, обойдясь без них. Мне не всё равно, на что я смотрю, я умею запоминать и делать выводы. Но это всё. Это не всегда требуется. Чаще даже – нет. Это похоже на прохладный воздух… Это похоже на росу на траве… и на мне… Мы расстались почти одинаковыми. Киргиз, или монгол, или кого он там выбрал для тела, переходил дорогу, покачиваясь от объёмности свёртка. Я продолжал лежать. Пахло влажной асфальтовой пылью, намокшей пылью на траве и травой в воде. Ещё никаких шагов, голосов и других людских звуков…

* * *

Я знаю точно, что я сотворён.

Я знаю, кем, когда, где, как и из чего.

Я знаю, что по образу создавшего,

ведь у него не то чтоб нет других,

но просто свой привычней и, к тому же,

по многим нужным показателям всех лучше

(по остальным – достаточен для нужд его и целей).

Я знаю, для чего я и зачем.

Он рассказал мне. Он по вечерам

приходит к нам и позволяет задавать вопросы.

И часто умиляется тому,

у кого много их. Изредка спросит сам,

запишет всё в гроссбух, всегда один и тот же.

Но, в основном, вопросы к нам –

дело его сотрудников. Нам утром

должны диагностировать нормальность,

чтоб мы могли пойти и выполнять

свой каждодневный кусок предназначения,

и вечером, когда вернёмся,

тоже нужно хоть приблизительно

сканировать, как там у нас внутри.

Я знаю, что в конце, мне показали –

на мне же, так как больше всех допытывался.

Я шёл по коридору, вроде ночью,

со смутным ощущением пожара

или чего-то в этом роде, отчего

из зданья надо выбираться, но при том

меня осталось где-то на процент

внутри, всё остальное обесточили

и выключили, этим трудно думать

и двигаться, я весь теперь

одно желание, чтоб стало всё как было,

либо остановиться, замереть, не думать,

не двигаться совсем. И ничего плохого

в таком существовании не будет,

я это знаю в своём осколке ума,

нащупываю свёрнутыми, как

огонь плиты, чувствами: нет

испуга, или бунта, или безысходности

(не потому, что отключили, правда нет).

Иду, пока не решено ещё. И мой

остаток тоже может тихо схлопнуться,

болотной искрой, от любого микросдвига,

наверняка… Везде вокруг

мои ровесники, кто тоже

бежит, идёт, ползёт на выход,

кто в странном состоянии – том самом –

анабиоз на месте? кататонический ступор?

ресурсный паралич? – они застыли,

где и как были, но понятно почему-то,

что их ноль целых, две десятых

процента живы, они, может, слышат

и видят, если не закрыли глаз,

но… Я кому-то помогаю двигаться,

кого-то уговариваю, что-то

там делаю, не думая об этом

(почти как в жизни было) (и о том, как это я ещё могу,

как надо бы, насколько хватит)