А. Назар – ГородоВой (страница 2)

Но пока мотоцикл ездил, и старшие были ещё злы и не отомщены достаточно, а молодые ещё испуганы, в полном хаосе и незнании, чего ожидать, и готовы к любым (наверно…), даже радикальным, собственным действиям…

Делайте ставки: чем кончится наш инцидент?

Одной паршивой ночью

Мы закрылись в фургоне посреди пешеходной дороги, прямо у школы. Вообще-то его могут эвакуировать. Что для нас, может, было бы даже выходом. Но не ночью же. Хотя что я об этом знаю?

Они закрылись в другом, таком же, или похожем, кто его ночью рассмотрит и какая, фиг, разница. Их и вовсе стоял частью (задницей) на газоне, под самым школьным забором. Может, их эвакуируют? Вот был бы выход так выход, желательно так, чтоб они не вернулись.

Они шумели. Ну, не то чтоб очень шумели, но не прятались. Прятались мы. А им бояться было нечего. Они выходили отлить или купить пиво, по одному, спокойно, внутри их фургона жил смех и, наверно, они там играли в игры и взыривали видосики, кроме дежурных. Дежурные наблюдали за нами в бойницы, в щели фургона, и выходя на улицу.

Мы не знали, знают ли они, что мы в другом фургоне, или лишь то, что мы где-то поблизости. Они не пустят нас домой. Они-то могут ночевать и в фургоне, похоже, придётся и нам. Глупые хищники – не умнее ли затаиться, чтоб мы их не видели? Или мы настолько добыча, что с нами не надо напрягать ум, напрягать физические способности, это уже предопределено, что мы попадёмся, сами, без их усилий, неизбежно и скучно? Или они не тигры, они скорей альфа-гориллы, мы им по приколу, они всё равно сильней…

В нашем фургоне следили за ними даже когда не следили физически. Даже отвернувшись, даже думая о своём. Невозможно ведь столько сидеть без изменений и думать только о том, что тебя нервирует, так ведь? Говоря за меня, по крайней мере.

В мою голову почему-то настойчиво совался утренний бомж – всякий раз, как я отвлекался от наблюдений на мысли – всплывал там, как самое первое и самое важное, что там было. Раньше, чем вспомнится что-то ещё. Не знаю, почему он был первый в очереди. Я увидел его, когда шёл утром в школу, кажется, даже здесь же, когда фургонов не было, а были лавочки, или близко. Он лежал на одной из них под стёганым одеялом и туманно-голубым воздухом, оседавшим на лавку и всё, что на ней, крупными и мелкими каплями, вроде банных, выступающих сами собой из предметов и человеческой кожи. Лежал, открыв глаза, и равнодушно смотрел на меня. Ему было так безразлично, что я там думаю или чувствую, буду ли и дальше стоять и глазеть в ответ или пойду по своим делам, безразлично, что творит воздух, с ним и вообще, безразлично не тупо, а – потому что не стоят все эти вещи того, чтобы им уделяли внимание, время, мысли и чувства. Бомж был киргизом, или узбеком, или монголом – Нодирчик, сидящий со мной в одной фуре, прости, я из тех, кто не различает – с отросшими волосами и бородой, что твой домострой, кажется, вроде бы и не грязными, или какие они должны быть у бомжей? И совершенно не пах бомжом – впрочем, я не ходил у него под мышкой. И пьяницей тоже не пах – впрочем, я и не подходил на брудершафтное расстояние. Просто чувак, ночующий на скамейке. Мне вот тоже теперь предстоит, может, поэтому он мне так запал?

У нас в фургоне почти не двигались. Или двигались, втянув когти и скорость снизив до полушага (старушечьего шажка) в минуту. Унизительно, знаете ли, быть мышью, когда ты не мышь. Наконец чья-то светлая голова – а может не светлая, а, напротив, безбашенная и уставшая от прозябания в бездействии, да и ночь, а может она вовсе не участвовала, только тело, уставшее от того же и взявшее всё на себя – решает ползком и вприсядку, когда никого из фургонных на улице, а смех особенно громкий, пробираться до перехода подземки в полусотне метров от нас. Наш район – спальня из спален, а место, где мы, – дворы в глубине дворов, но и тут есть подземка. Я не знаю, кто такой странный, богатый и сдвинутый, что построил её тут, но спасибо ему, респект до земли, уважуха, поклоны и многая лета: из-за него, если всё удастся, кто-то из нас вынырнет считай что у себя дома, кто-то – просто в безопасном месте, кто-то – просто, блядь, в другом… Переход длинный и разветвлённый. Запинтык один: там такие же, как фургонные, только взрослые… Может, им пока нет до нас дела? Может, кто-то из них уже спит, ну хоть кто-нибудь… На самом деле я вру: об этих мы вовсе не думали. Настолько надо было свалить от одной проблемы, что, видимо, было не до другой. Мы думали о них днём – когда сразу туда не метнулись. Подземкой у нас пользуются только… только они же и пользуются. Здоровый человек, или как его: правильный, мармеладный, обычный, среднестатистический – туда не полезет впринципе…

А мы сговаривались, хотя можно было уже вполне обойтись чтением мыслей, они обточились к этому времени в одинаковые, две-три, если б они добивались от нас, чтоб мы стали муравьиной кучей, пардон, роем, они бы добились. Слава яйцам, они не добивались ничего. Пока ещё чистое, не расчётливое, не холодное, а горячее и от переизбытка, бессмысленное, безотчётное, гормональное, неподконтрольное издевательство. Да, блядь, я учусь хорошо, кто об этом подумал, вам легче? Кто пойдёт в первой кучке-могучке и что делать в разных ситуациях.

У меня неожиданно загорелось в заду пойти в этой первой. В разведгруппе, так сказать.

Выбираемся, скрючиваемся, выходим в воздух, как в издевательски-освежающий, влажно-облегающе-прохладный, безучастно открытый на все четыре и больше, для всех четырёх и больше, желающих выстрелить или вцепиться в тебя, бесконечный, отсюда и до подземки, страх. Мы бежим, каждый решая, важнее – бесшумно или – быстрей. Мы скрючены, как гномы, как карлики, у нас бороды и артрит, и наш дом под землёй, и нам надо добраться туда. Мы скрючены, потому что мы оборотни, в любую секунду должны бухнуть к своему дому и поползти по нему, оставляя его на себе комками, за шиворотом, в рукавах, в носках, за губами между зубов, по-ящеричьи, по-паучьи, по-тараканьи, мы не превращаемся в благородных животных. Моя душа не в пятках, она – в их фургоне. Целиком. Я думал, хоть часть должна быть уже под землёй, а часть – уже дома…

Поэтому, когда я реально оказываюсь на ступенях подземки и вижу, что там происходит внутри, я смотрю будто через стеклянную крышу. Они дежурят и там. Наши. Взрослые. Друг на друга не обращают внимания, но какое мне теперь дело.

Поворачиваем. Из чужого фургона вываливает человек пять, а может и три, но у страха, как говорится, глаза <…> и счёт не в том полушарии. На сей факинг случай – а кто бы в трезвом уме, не в нашем, сомневался, что будет не так? – условлено лишь одно: бежать куда хочешь, но не обратно в фургон. Вы поражены нашей гениальностью?

Мой дом как раз напротив стороны, с которой мои враги. Так что я стартую туда. По направлению к. Меня отделяют всего лишь бар «Водолей», гаражи, детский сад, два гигантских, г-образный и в форме одной половины свастики, дома, растительность и асфальт. Нас трое – развед-три-ха-ха-группа – и мы разбегаемся по тем трём сторонам, что останутся, если вычесть сторону с угрозой. Та сторона свистит, ржёт, перекрикивается, люлюкает – все положенные охотничьи звуки.

Оглядываюсь проверить: за мной один. Что говорит о том, что в фургоне у них нечто впрямь интересное. И что мы им поднадоели.

Мне не легче. Рюкзак бьёт по заднице и по рёбрам. Скидываю его, любой лишний вес тормозит. Он-то без рюкзака – ясен пень. У меня есть излюбленное – ну как излюбленное: знакомое – место в гаражах, и, когда я сворачиваю туда, как раз за угол, ещё пару-тройку секунд невидимый, я нахожу свой любимый камень – бетонную, отколовшуюся от чего-то плиту с рваными жилами арматуры и под ней яму размером с нору небольшого кота, я оставляю там свой рюкзак и надеюсь, что он доживёт до утра – в принципе не впервой. Заберу опять по пути на уроки. Меня несёт по гаражным крышам, по жести, бетону, осколкам, траве, пакетам и фантикам, забору, микроскопической детской площадке в детском саду, и уже сквозь забор с другой стороны, сквозь растительность и пространство между мной и моим подъездом я вижу свой большой и открытый двор и вижу, что туда нельзя: там гуляет Шериф из ШД («школа дураков» – шестьсот двадцатая), почёсывая в лопатках чем-то, что я здесь считаю бейсбольной битой (хотя какой у нас, здесь, на секунду, бейсбол?), там сидят на лавочке у моего подъезда ещё несколько шд-шников обоего пола, с едой и водой, но без зрелищ, впрочем, с другой стороны во двор вносит Нодирчика и его двух преследующих, и для них, лавочных, они все втроём – ССВ («соси свой вонючий» – семьсот семьдесят восьмая / иногда – «сопливые скользкие выскочки»). Моё тело меня разворачивает и мчит к гаражам новым путём. Голова ещё что-то думает о том, как помочь Нодирчику: арматурой ли, криком… А потом, когда я повисаю на дереве, там почему-то всплывает: что у меня в рюкзаке? обоссанные тетради, дневник с очередным «Д» в моём «Денис», переделанным в «П», недоеденный бутер с отпечатком чужих зубов, ластики, ручки, обломок линейки с одной каплей крови, скотч, обувная набойка, гвоздь, растворитель, брелок, когда я меняю тетради и дневники, в сотый раз завожу их заново, и родители, и учителя думают, что я что-то скрываю про свою лень, разгильдяйство, заслуженный неуспех – короче, всплывает случайное (в данном случае), мелочи. А когда я сшибаюсь ногами с землёй – подошвами в грунт дороги – все мысли выбивает, как пробки, они взлетают надо мной, отдельно от. У меня – только наблюдение. (И физика, разумеется). Здесь темно. Здесь совсем тоска с фонарями, в этом гигантском гаражном хозяйстве, на метры и метры вокруг, с границей в виде дома в форме трапеции без основания. Здесь напряжёнка с фонарями. И поэтому меня занесло сюда. Я здесь буду прятаться, я здесь буду притворяться мёртвым.