А. Н. Берег – Иммортель: Пожиратель пустот (страница 4)

Они попробовали отмыть образец от сигнальной молекулы, поместив в чистую среду. Сначала ничего. Потом, через тридцать минут, одна нить дрогнула. Потом вторая. Через час образец снова рос — медленно, но неуклонно.

— Обратимо, — констатировал Арслан. — Это хорошо. Значит, мы можем включать и выключать рост как тумблер.

Окрылённые успехом, они решили повторить эксперимент на основном блоке 23. Арслан приготовил дозу кандидата 3, рассчитав концентрацию на объём материала. Лина с сомнением смотрела, как он вводит раствор через шприц в одну из трещин.

— Слишком мало, — сказала она. — Нужно распределить равномерно.

— Это тест. Посмотрим, как отреагирует.

В первые минуты ничего не изменилось. Гул продолжался, пар выходил из трещин. Но потом, минут через пять, частота дыхания начала падать. Гул становился тише, ниже. Трещины, из которых шёл пар, постепенно смыкались — материал начал заполнять их изнутри. И вдруг...

— Он остановился, — сказал Арслан.

Блок затих. Полностью. Ни гула, ни пара, ни вибрации. Он стоял на столе как обычный кусок бетона — тяжёлый, холодный, мёртвый. Арслан подошёл, постучал костяшками. Твёрдый.

— Красота, — прошептал он. — Мы сделали это.

— Не спеши, — Лина всё ещё смотрела на спектрофотометр. — Я замерила pH раствора, которым мы его обработали. Он довольно кислый. Не могло ли это просто... растворить часть связей?

— Но рост же остановился.

— Рост остановился, да. Но давай проверим прочность.

Они взяли образец-клон из первой серии, обработанный кандидатом 3, и поместили его под пресс. Арслан включил нагрузку. Обычный образец выдерживал до 45 МПа. Этот...

Он рассыпался при 12. Мелкая серая пыль высыпалась из пресс-форм.

Лина посмотрела на Арслана. Тот смотрел на пыль.

— Он не остановился, — медленно сказала Лина. — Он распался. Кандидат 3 не заблокировал рост. Он разрушил кристаллическую решётку.

— Но мы видели, что нити перестали расти.

— Они перестали расти, потому что разрушались одновременно со строительством. Динамическое равновесие.

Арслан закрыл глаза. Он представил: десятки миллионов кристаллических связей, которые они разорвали кислотой, замаскированной под сигнальную молекулу. Иммортель не заснул. Он умер. Прямо на их глазах.

А через пять минут пыль на столе начала шевелиться.

— Что это? — спросила Лина, отступая на шаг.

Из серого порошка прорастали новые нити — тонкие, бледные, но живые. Не все фаги погибли. Достаточно, чтобы начать заново.

— Они эволюционируют, — сказал Арслан, глядя на возрождающуюся структуру. — Мы дали им химическую атаку. А они... выработали устойчивость. Прямо на месте.

Лина взяла образец пыли под микроскоп. Фаги изменились. Белковые капсиды стали толще, а на поверхности появились шипы, которые блокировали проникновение сигнальной молекулы.

— Мы создали не программу, — тихо сказал Арслан. — Мы создали тренировку. Они теперь знают нашего врага.

Он отступил от стола, на котором серый порошок уже срастался в крошечный блок. В лаборатории снова загудело — слабо, но уверенно.

— Первая программа провалена, — сказал он. — Нужно другое решение.

Лина посмотрела на него с ужасом и восхищением.

— Какое?

Арслан взял маркер и написал на доске, поверх вчерашних формул:

Эксперимент 2 (новая версия): не химия. Физика. Ультразвук? Магнитное поле? Температурный шок?

И главное — мы не должны их убивать. Мы должны научиться с ними договариваться.

За стеной, на металлическом столе, маленькая пылинка превратилась в комочек размером с горошину. Иммортель не злился. Он просто рос. Он всегда рос.

Глава 5. Эффект стекла

После провала первой программы Арслан не спал ещё двенадцать часов. Он сидел на полу лаборатории, прислонившись спиной к холодной стене, и смотрел на доску, где маркером были нацарапаны обрывки идей. Лина принесла ему термос с супом, но он отставил его в сторону.

— Ты так загнёшься, — сказала она.

— Я не могу думать о еде, пока эта штука пожирает мой мозг.

Он показал на стол, где стоял восстановленный образец-клон. Тот, что рассыпался в пыль, а потом сросся заново. Теперь он выглядел иначе — поверхность стала гладкой, почти зеркальной. Фаги изменили структуру, сделав её более плотной и упорядоченной.

— Они учатся, — сказал Арслан. — Каждая неудачная атака делает их сильнее. Если мы продолжим бомбить их химией, они станут неуязвимыми.

— Тогда что? — Лина села напротив. — Сдаться?

— Нет. Поменять парадигму. Мы пытались их убить или заморозить. Но природа не любит пустоту. Если мы убираем один механизм, эволюция находит другой. Нужно не мешать им работать, а... переключить их на другую работу.

Он поднялся и подошёл к доске. Мелком нарисовал два круга.

— Смотри. У муравьёв есть касты: рабочие строят гнездо, солдаты защищают. У нас сейчас все фаги — и строители, и цементировщики одновременно. Они и кристаллы растят, и связи укрепляют. А что, если разделить функции? Создать две фазы: сначала одни фаги строят каркас, а потом другие — по команде — заливают его сверхпрочным составом.

— Как двухкомпонентный клей, — поняла Лина. — Сначала наносишь основу, потом отвердитель.

— Именно. Только клей химический, а у нас — биологический. Мы встраиваем в геном фагов генетический переключатель. При нормальных условиях они работают в режиме «строитель»: растят кристаллические нити, создают поры, формируют объём. А когда мы подаём внешний сигнал — например, температуру или ультразвук — они переключаются в режим «стабилизатор»: начинают вырабатывать особый полимер, который заполняет пустоты и делает структуру монолитной.

— И как мы заставим их переключиться?

— Температурным шоком, — сказал Арслан. — Я заметил: исходная активация фагов произошла при +4 °C. Холод разбудил их. Значит, у них есть термочувствительные белки. Если мы подберём другую температуру — скажем, +42 °C — они могут переключить программу.

— А почему не ультразвук? — спросила Лина. — Температура сложнее в управлении, инерционность большая.

— Ультразвук — план Б. Сначала проверим тепло.

Они подготовили новый образец — чистая культура, без мутаций. Вырастили его до размера спичечного коробка. Поместили в термокамеру.

— Начинаем, — сказал Арслан. — Первый цикл: нагрев до 42 °C, выдержка 15 минут.

Он включил нагреватель. Образец лежал на подложке, покрытый тонкой сетью кристаллических нитей. Прибор показывал, что внутри материала температура растёт медленно — структура была пористой и плохо проводила тепло.

— Жди, — сказал он.

Через пятнадцать минут температура достигла 42 °C. Арслан отключил нагрев, и они стали наблюдать.

Сначала ничего. Потом Лина заметила: нити, которые росли по краям, изменили цвет. Стали более тёмными, почти чёрными. А через час поверхность образца покрылась тонкой коркой, похожей на глазурь.

— Это то, что надо? — спросила она.

— Не знаю. Давай проверим прочность.

Они положили образец под микроскоп с наноиндентором — устройством, которое вдавливает алмазную иглу в материал и измеряет сопротивление. На обычном образце игла входила на глубину 200 нанометров. На этом — всего на 30. Игла скользила по поверхности, как по стеклу.

— Твёрдость выросла в семь раз, — сказала Лина, не веря своим глазам. — Это уже не бетон. Это...

— Живое стекло, — закончил Арслан. — Иммортель в фазе стабилизации становится аморфным. Кристаллическая решётка перестраивается в стеклоподобную структуру.

Он провёл пальцем по поверхности. Она была гладкой, холодной, идеально ровной. Ни одной трещины, ни одной поры.

— А эластичность? — спросила Лина. — Стекло хрупкое.

— Проверим.

Они взяли тонкую пластинку образца и попытались согнуть. Обычное стекло треснуло бы. Это... прогнулось. На целых 5% от длины, а потом вернулось в исходную форму.

— Это невозможно, — сказала Лина. — Аморфные материалы не бывают эластичными.