А. М. – Анатомия тепла (страница 7)

Я легла в кровать, натянув одеяло до подбородка. Лена права — это золотая клетка. Но Лена не знает, как холодно снаружи, когда ты одна. И как тепло внутри, когда за твоим сном кто-то присматривает.

День шестой. Абстиненция

Суббота началась с тишины.

Вчера я засыпала с ощущением, что я — принцесса в высокой башне, которую охраняет дракон. Сегодня я проснулась просто одинокой женщиной в ипотечной квартире.

Я потянулась к телефону. Рефлекс. Уведомлений ноль. Марк не написал «Доброе утро».

Встала, шаркая тапочками по паркету. Квартира казалась пыльной. Серой. Вчера я ехала в кожаном салоне, глядя на город свысока. Сегодня мне нужно было загрузить стиральную машину и помыть посуду. Контраст между вчерашним вечером и сегодняшним утром был таким резким, что у меня заныли зубы.

За уборку взялась механически: тёрла зеркало в ванной. «Интересно, что он делает в субботу? Спит? Работает? Или у него есть... кто-то?» Эта мысль кольнула ревностью. Я ничего о нём не знаю. Может, у него жена и трое детей, а я — просто очередной «проект» на работе? Нет. Не может быть. Он слишком одинокий. Такие волки живут одни.

Я пыталась жить нормальной жизнью. Такой, как раньше — до «Strata Corp», до стеклянных стен, до него.

Раньше мои субботы были простыми: проснуться в десять, сварить кофе в джезве, включить подкаст про дизайн, рисовать что-нибудь ненужное в скетчбуке, пока за окном идёт дождь. Потом — прогулка до книжного на Покровке, обед в тайском кафе с острым том-ямом, вечером — сериал с Катей по видеозвонку, параллельно обсуждая каждую сцену.

Сегодня я включила сериал, который советовали девочки. Выключила через двадцать минут — проблемы героев казались надуманными и глупыми. Открыла скетчбук — карандаш завис над бумагой, и я поймала себя на том, что рисую не логотип, а глаз. Его глаз. Я вырвала страницу и смяла. Почитала книгу. Буквы не складывались в смыслы.

Телефон лежал на столе чёрным кирпичом, и я ловила себя на том, что поглядываю на него каждые три-четыре минуты — с той навязчивостью, с какой человек с больным зубом то и дело трогает языком десну, хотя знает, что будет больно, хотя понимает, что лучше не трогать, но не может остановиться, потому что само ожидание боли мучительнее, чем боль.

Марк был «Online». Зелёный кружок горел ровно, безучастно. Но он молчал.

Усидеть не получалось. Я ходила по квартире — из кухни в комнату, из комнаты в ванную, обратно в кухню, — и не понимала, чего ищу. Руки не находили себе места. Я открыла холодильник — закрыла. Налила воду — не выпила. Взяла телефон — положила. Снова взяла. Положила экраном вниз. Перевернула экраном вверх. Во рту было сухо, в солнечном сплетении лежал камень, а кожа на предплечьях покрылась мурашками, хотя в квартире было тепло.

Что это, я поняла не сразу. А когда поняла — стало по-настоящему страшно.

Пять дней. Пять рабочих дней — и моё тело привыкло к нему, как привыкает к веществу, о котором раньше не знало. В будни он был везде: в коридорах, в кухонном свете, в ночных уведомлениях, в паузах между делами. А в выходной — исчез. И тишина, которая неделю назад была моей союзницей, стала невыносимой. Не потому что я думала о нём. Потому что моё тело ждало его — гудело ожиданием, как выключенный усилитель, в котором ещё дрожит остаточное напряжение. Мне не хватало не его — мне не хватало напряжения, того электрического поля, которое возникало вокруг него, той остроты, которая делала каждый рабочий день приключением, а каждое его сообщение — событием. Без этого напряжения суббота была просто субботой: серой, плоской, пустой, как экран выключенного телевизора.

Мне нужно было что-то сделать. Спровоцировать реакцию. Послать сигнал — но так, чтобы не потерять лицо, чтобы сохранить видимость достоинства, чтобы он не догадался, до какой степени я уже принадлежу ему. Я не буду писать первой. Я гордая. Я сделаю ход конём.

Я зашла на сайт Галереи Современного Искусства. Там открылась выставка «Геометрия Хаоса». Название идеально подходило под моё состояние. Я купила электронный билет на завтра, на 14:00.

Сделала скриншот билета. Открыла Инстаграм. Загрузила в сторис. Добавила короткую подпись: «Иногда ответы нужно искать в тишине». И геолокацию галереи.

Теперь моя жизнь превратилась в ожидание. Я обновляла список просмотров каждые пять минут. Катя посмотрела. Мама посмотрела. Молчание, слава богу. Лена посмотрела. Бывший однокурсник... Магазин ногтей...

Его не было.

Время шло к полуночи. Я сидела на подоконнике с остывшим чаем, глядя на тёмную улицу. Может, он не сидит в Инстаграме по выходным? Может, он занят? Я чувствовала себя глупой школьницей, которая надела лучшее платье, а парень даже не пришёл на дискотеку.

— Ладно. Плевать.

С досадой я бросила телефон на диван и пошла в душ. Разделась, встала под воду, пытаясь смыть с себя это липкое чувство ненужности.

Из душа я вышла почти успокоившейся. Почти. Завёрнутая в полотенце, оставляя мокрые следы на полу, я подняла телефон — просто проверить время, соврала я себе — и ещё раз открыла список просмотров.

Наверху, поверх всех знакомых имён, — m.v.

Я выдохнула.

Он здесь. Профиль без фото, без публикаций, инициалы вместо имени — конечно, он. Он не лайкнул. Не написал комментарий. Не прислал смайлик. Он просто посмотрел.

Но мне этого было достаточно. Он знает, где я буду завтра. Он увидел наживку. Теперь ход за ним.

Я лежала в темноте, глядя в потолок. Телефон — рядом, тихий, как уснувшее живое существо.

Итог дня был прост: двенадцать часов единственной субботы я потратила не на отдых, не на хобби, не на радость — а на ожидание внимания от мужчины, который пугает меня до дрожи.

И всё-таки, когда я увидела его ник в списке просмотров, что-то тёплое ударило в кровь — сильнее, чем от любого сериала или вина.

Я закрыла глаза. Завтра галерея. Завтра я буду красивой. Завтра я буду ждать.

Если он не придёт — я сойду с ума от разочарования. Если он придёт — я сойду с ума от страха, что он следит за мной.

И я не знала, какой вариант хуже.

День седьмой. Геометрия хаоса

Я проснулась в семь. В воскресенье. Добровольно.

Тело вспомнило раньше, чем голова. Желудок сжался, пальцы покалывало, сердце стучало чуть быстрее нормы. Организм готовился к чему-то задолго до того, как я призналась себе, к чему именно.

Шкаф я открыла — и простояла перед ним двадцать минут.

Чёрное — слишком «рабочее». Красное — слишком «я старалась». Белое — слишком «невинность». Каждый цвет был высказыванием, а я не знала, что хочу сказать. В итоге я выбрала серый кашемировый свитер и джинсы. Нейтральная территория. Я оделась так, будто мне всё равно.

Мне не было всё равно.

«Ты идёшь на выставку. Одна. Потому что тебе интересно искусство. Ты не ждёшь его. Ты не для него накрасила ресницы тремя слоями. Ты просто любишь геометрию. И хаос. По отдельности.»

Галерея располагалась в бывшем заводском корпусе — бетонные стены, металлические балки под потолком. Пространство было огромным и пустым, как собор для атеистов.

Я пришла на десять минут раньше. Разумеется. Опоздать — значит не контролировать момент входа. А мне нужно было видеть дверь.

Бокал белого вина — бесплатного, тёплого, кислого — я взяла у стойки и начала обход.

Первый зал — инсталляция: тысячи тонких нитей, натянутых от пола до потолка. Красные, белые, чёрные. Если встать в центре, казалось, что ты внутри кровеносной системы какого-то гигантского существа.

Я встала. Нити касались плеч, щёк, запутывались в волосах. Лёгкое щекотание. Лёгкая клаустрофобия.

Табличка на стене гласила: «Связи. Материал: шёлковая нить, стальной каркас. Мы выбираем, к кому привязаться. Но не выбираем, когда нить становится цепью».

Я почувствовала его раньше, чем увидела.

Это сложно объяснить. Воздух изменился. Стал плотнее. Как перед грозой, когда давление падает и уши закладывает.

Перед огромным чёрным полотном — абсолютная темнота, без единого мазка, без текстуры, просто прямоугольник пустоты в белой раме — я пыталась понять, искусство это или издевательство, когда в отражении на стекле витрины справа увидела силуэт.

Он стоял у входа в зал. Руки в карманах. Без пиджака — впервые. Тёмно-синий свитер, простые брюки. Он выглядел как обычный человек. И от этого было ещё страшнее.

— Ты смотришь на неё уже три минуты. Нашла что-нибудь?

Его голос прозвучал откуда-то сбоку. Близко. Слишком близко. Он двигался бесшумно, как кот.

Я не вздрогнула. К этому моменту я готовилась с семи утра.

— Пытаюсь понять, это глубина или пустота.

Он встал рядом. Не напротив — рядом. Плечо к плечу. Мы оба смотрели на чёрный прямоугольник.

— Это зависит от того, кто смотрит. Пустой человек увидит пустоту. Глубокий — глубину.

— А ты что видишь?

Пауза. Он чуть повернул голову. Не ко мне — к картине. Но я чувствовала, что он смотрит на моё отражение в стекле.

— Я вижу зеркало, которое не врёт.

Мы пошли дальше. Вместе. Это не было приглашением — он просто пошёл, и я пошла, как спутник, попавший в орбиту планеты.

Он не говорил много. Но каждое слово попадало точно.

У скульптуры из битого стекла он остановился.

— Японцы склеивают разбитую посуду золотом. Кинцуги. Трещины не прячут — подчёркивают. Считают, что сломанная вещь красивее целой.

— Это красивая философия для тех, кто ломает, — сказала я.