А. М. – Анатомия тепла (страница 5)
Вчерашний джаз и тепло машины казались галлюцинацией. Реальностью было только требовательное сообщение матери и тишина от того, кто вчера спас мне жизнь.
В офис я пришла на пятнадцать минут раньше. Сказала себе, что ради отчёта, но тело знало правду: мне хотелось встретить его у лифта. Блузку надела ту, в которой была в первый день, — готовая к взгляду, к полуулыбке, к тайному знаку «мы вместе».
Но лифт приехал пустым.
День тянулся, как густая смола. Я работала, но один мой глаз всегда, как радар, сканировал стеклянную стену. Я ждала тень в коридоре.
И он появился. Около полудня. Марк шёл быстрым, пружинистым шагом, с телефоном у уха. Я подняла голову. Сердце сделало кульбит. Я была готова кивнуть, улыбнуться...
Он не повернулся.
Он прошёл в двух метрах от моего стола, глядя прямо перед собой. Его взгляд скользнул по мне, как по офисному креслу, как по фикусу в кадке. Скользнул — и не зацепился.
Воздух вокруг меня мгновенно стал ледяным.
«Вчера я была "Аномалией". Сегодня я снова стала мебелью.»
Это было больнее, чем если бы он нахамил. Это было отсутствие. Я для него — просто закрытая задача в списке дел? «Спасти Алису — выполнено». Можно забыть?
К вечеру тишина Марка стала оглушительной. Он был «Online», но этот зелёный кружок горел не для меня.
Мне нужно было сбежать. Куда угодно, где есть люди, которые обязаны меня любить по праву крови.
В метро я разглядывала усталые лица пассажиров. Почему мы всегда возвращаемся в дом, где выросли, когда нам плохо? Мы надеемся, что там, среди старых обоев, мы снова станем детьми, которых защитят.
Какая наивная ложь. Мы возвращаемся туда, чтобы убедиться: мы выросли, а защищать нас по-прежнему некому.
Квартира родителей встретила меня духотой. Форточки были закрыты — «чтобы не надуло».
Отец сидел в своём продавленном кресле перед телевизором. Увидев меня, он расцвёл — мягкой, виноватой улыбкой человека, который привык извиняться за своё существование. Мать гремела посудой на кухне, как полководец перед битвой.
— Алисенька пришла... — он засуетился, неуклюже обнимая меня. От него пахло старыми газетами и мятой. — Проходи, проходи. Ты похудела, дочка? Совсем прозрачная стала.
— Не похудела, а осунулась! — голос матери прилетел из кухни. — Вить, не суетись, дай ей тапочки. Алиса, мой руки, полотенце только свежее не бери, возьми то, что справа!
Мы сели за стол. Отец подкладывал мне лучшие кусочки торта, заглядывая в глаза с собачьей преданностью.
— Кушай, Лисёнок, кушай.
Я смотрела на него. Добрый, мягкий, бесхребетный. Он любил меня, да. Но он любил свой покой больше. Всю жизнь он прятался за мамину спину, кивая и соглашаясь, лишь бы не было скандала.
— У меня новости, — сказала я, пытаясь пробить стену звона вилок. — Вчера была презентация. Мой проект утвердили. Я теперь веду ребрендинг.
— Ух ты! Видишь, Надя? Наша-то, а? Молодец, дочка! Я же говорил, талант!
Мать не подняла глаз от тарелки.
— Утвердили? Это тот, который ты ночами переделывала? Смотри, не возгордись. В таких компаниях сегодня утвердили, а завтра уволили.
— Мам, это было сложно. Там... одна коллега пыталась украсть мою идею. Скопировала файлы.
— Как украсть? — ахнул отец. — Вот же люди пошли... Бессовестные! Ну ты же ей показала, да? Постояла за себя?
— Ну... почти. Нам помог начальник безопасности. Он нашёл логи и доказал, что автор я.
Мать медленно положила вилку. Взгляд снайпера, нашедшего цель.
— Украла? Прямо у тебя из-под носа?
Она вздохнула. Тяжело, театрально.
— Алиса, ты всегда была ротозеем. Помнишь, как в восьмом классе у тебя телефон вытащили? Ты витала в облаках. И сейчас. Тебя чуть не подставили, а ты сидишь и радуешься.
Она потянулась к стакану с водой. Это движение я видела тысячу раз — отлаженное, материнское, контрольное. Но в этот раз её рука дрогнула в локте — на секунду, незаметно для всех, кроме того, кто сидел ровно напротив. Стакан звякнул о горлышко графина, и она поправила хват, как поправляют пробку. Материнские мелочи я давно выучилась не замечать: мать, замеченная в слабости, наверстает через час, через ужин на следующей неделе. Но в эту секунду я знала, что мама когда-то тоже была чьей-то снайперской мишенью. Не моей. Чьей-то ещё — отцовской, бабкиной, какой-то её собственной комнаты в её собственном детстве. Я не знала. Я не хотела знать. Я хотела домой.
— Надь, ну чего ты... — робко вставил отец. — Всё же хорошо закончилось. Главное — победа.
— Витя, помолчи. Какая победа? Это позор. Если бы не этот мужик, она бы сейчас на улице была. — Мать повернулась ко мне. — Тебя спасли, Алиса. Как слепого щенка. Это не твоя заслуга. Это чудо, что твою невнимательность прикрыл кто-то умный. Надеюсь, ты его хоть нормально поблагодарила? Или тоже забыла?
Я посмотрела на отца.
«Папа, скажи ей. Скажи, что я молодец. Защити меня.»
Отец отвёл глаза. Он начал крошить бисквит в тарелке, низко опустив голову, чтобы не встречаться со взглядом жены.
— Ну... Мама просто переживает, Лисёнок. Она же добра желает. Будь внимательнее в следующий раз, ладно?
В этот момент что-то внутри меня щёлкнуло.
Отец не поможет. Он крошит бисквит и говорит «Лисёнок», и от этого «Лисёнок» — острее, чем от маминого «слепая».
Я одна.
Я выбежала из родительского дома раньше времени, сославшись на мигрень. Отец сунул мне в карман шоколадку «Алёнка», шепнув: «Не обижайся на неё.»
Шоколадку хотелось вышвырнуть в урну. Этот жест жалости унижал меня ещё больше.
Слова матери жгли меня кислотой всю дорогу домой. «Тебя спасли, как слепого щенка.»
Самое страшное было не в том, что она это сказала. А в том, что она была права. Я действительно была слепым щенком. А Марк был тем, кто взял меня за шкирку и вытащил из воды.
Мне стало физически плохо от одиночества. Телефон в руке казался ледяным. Гордость кричала: «Не пиши ему. Он игнорировал тебя весь день.» Но пустота внутри кричала громче: «Тебе нужно подтверждение, что ты не пустое место.»
Дома пахло лавандой — аромадиффузор на комоде, подарок Кати на прошлый день рождения. Я сбросила туфли, не развязывая, налила себе вина из открытой бутылки в холодильнике — Совиньон Блан, третий день стоит, уже кисловатый, но мне было плевать. На кухонном столе лежал недоделанный скетч для личного проекта — логотип для вымышленной кофейни, который я рисовала «для души» и никому не показывала.
Я напечатала дрожащими пальцами:
Нажала «Отправить» — и тут же пожалела. Это выглядело жалко. Навязывание. Мать права, я вечно всё порчу.
Статус не менялся: «Был в сети 15 минут назад». Прошла минута. Две. Десять.
Он не читает. Конечно. Я ему не нужна. Вчера была игра, а сегодня шоу закончилось.
Я воткнула телефон в зарядку и пошла смывать макияж, чувствуя себя полной идиоткой.
Звук уведомления. Резкий, как выстрел.
Я метнулась к телефону, чуть не сбив вазу.
Я перечитала это сообщение три раза — медленно, как перечитывают стихи, выискивая в нём больше, чем там, возможно, было.
Семь слов. Семь слов, которые попали точно в то место, которое два часа назад разворотила мать своим снайперски точным «тебя спасли, как слепого щенка». Человек, который не знал ни о сегодняшнем ужине, ни о материнском презрении, ни об отцовском малодушии, — угадал ровно ту фразу, которая была мне нужна.
Слёзы, которые я сдерживала весь ужин — сдерживала физически, сжимая челюсти, впиваясь ногтями в ладони под столом, — хлынули потоком. Не красивые одинокие слёзы, как в кино, а некрасивые, с хлюпаньем и красным носом, те слёзы, которые проливаешь только в полном одиночестве, когда некому стыдиться.
Отец дал мне шоколадку «Алёнка», чтобы откупиться от моей боли. Жест длиною в одну шоколадку. Марк дал мне право быть — одной фразой, между делом, как человек, для которого подобные слова не стоят усилий, потому что он говорит правду так же легко, как другие врут.
Я прижала телефон к груди. Экран был тёплым — нагрелся от зарядки, но мне хотелось верить, что от его прикосновений. Глупость, достойная пятнадцатилетней, и я это понимала, и мне было всё равно.
Он не «близкий». Я его совсем не знаю — не знаю, где он живёт, что ест на завтрак, как выглядит его смех, есть ли у него шрамы, кроме того, что на руке. Но прямо сейчас, в этой пустой квартире, пропахшей лавандой и одиночеством, он был единственным человеком, который стоял за моей спиной не для того, чтобы толкнуть, а чтобы прикрыть. И этого было достаточно. Этого было слишком много. Этого было опасно мало.
День пятый. Адвокат дьявола