А.М. Сунгурский – Она опять врёт (страница 14)

Татьяна подвинулась вместе со стулом и обняла её. Кира сначала сидела жёстко, упираясь подбородком в плечо, потом всё-таки обмякла. Из мокрых волос холодило шею.

Они сидели так недолго. Телефон зазвонил, и Кира вздрогнула всем телом. Это был Олег.

Он приехал через двадцать минут, выслушал их и первым делом сказал, что ключ мог поцарапать что угодно. Татьяна молча показала фотографию.

— Понятно, — ответил он после паузы.

— Понятно, — повторила она.

— Я машину оплачу.

— Дело сейчас не в оплате.

— А в чём? Царапину сделала. Нехорошо, конечно. Но она же…

Он остановился, глядя на дочь.

Татьяна набрала номер Резникова. Он ответил не сразу. Выслушал, спросил, где находятся телефон и ключ, кто к ним прикасался, не пытались ли они очистить ключ или переслать снимок через редактор. Татьяна сказала, что подняла его с пола, тронула белую крошку ногтем, но ничего не смывала. Фотографию только открывали.

— Завтра утром согласуем передачу и уточнение показаний, — сказал он. — Не чистите, не исправляйте. Я сейчас сообщу сотруднику, он уточнит порядок. Девочка дома?

— Дома.

— Хорошо.

Олег весь разговор смотрел в окно. Когда Татьяна закончила, он спросил, нельзя ли было сначала позвонить ему.

— Ты здесь сидишь.

— Я не об этом. Есть люди, которые знают, как правильно говорить. Ты каждый раз бежишь первая и всё выдаёшь.

— Как надо было сказать?

— Я не следователь.

— Я тоже.

Он потёр лицо ладонями. Потом подошёл к Кире, сел на корточки возле её стула.

— Так больше не делают, поняла? Обидно — говоришь мне. Я разберусь.

Кира кивнула, глядя в стол. Татьяна не стала спрашивать, почему он не разобрался с тем роликом, когда мог позвонить отцу Никиты сам. Ссора на эту тему была у них ещё в феврале, ничего нового она бы сейчас не принесла.

Ночь Кира провела у бабушки. Попросила сама, и Татьяна согласилась. Она не могла обижаться на ребёнка за то, что тот хочет поспать в комнате, где на столе не лежит ключ от собственной квартиры, ставший чем-то страшным.

Утром Олег повёз дочь к следователю; Татьяна передала всё, о чём договорилась по телефону, объяснила, кто и когда держал вещи. На разговор с Кирой снова пригласили психолога; из родителей с ней остался Олег. Татьяна появилась на работе к десяти, после почти двух часов ожидания и подписей. От запаха горячего белья сначала защипало глаза.

— Всё? — спросила Дина.

— На сегодня не знаю.

— Я до трёх могу. Потом у малого зуб.

— Я останусь.

— Тебе разрешат?

Татьяна поняла, что Дина имеет в виду не начальницу.

— Олег с Кирой. Мама дома. Останусь.

Она переоделась в служебном закутке за шкафом. Чистый халат был ещё чуть влажный на поясе. На дверце шкафа висела фотография Дининого сына, улыбающегося без двух передних зубов. Сегодня ему должны были лечить третий. Татьяна провела пальцем по скотчу, отошедшему от железа, и прижала его обратно.

В окно выдачи сунули накладную.

— Восемь наволочек недоложили.

— Номер заказа?

— Там написано.

Татьяна посмотрела. Накладная была чужая, из другой прачечной. Она вернула её мужчине.

— Вам соседний проезд. У нас «Белый день».

— А вывеску нормально сделать можете?

— Можем. Вон она.

Он забрал бумагу. Татьяна прикрыла окно и почти улыбнулась. Этого человека можно было отправить в правильный проезд. Он поворчит, пройдёт пятьдесят метров и найдёт свои наволочки.

В одиннадцать привезли бельё из небольшого отеля: половину без положенных бирок, всё в одинаковых мешках. Татьяна разрезала завязки, пересчитывала простыни и просила водителя не торопить её. Он торопил. Телефон в кармане мигал непрочитанными сообщениями.

Олег написал, что Киру отпустили. Потом: «Позвони, как сможешь».

Татьяна не могла. Перед ней лежали сорок две простыни, в накладной значилось сорок четыре. Водитель уверял, что она плохо посчитала. Она пересчитала ещё раз, показала ему две пустые строчки и дождалась подписи.

Дина поставила рядом чай в кружке с отбитой ручкой.

— Пей, пока я здесь.

— Спасибо.

— Ты чего почернела-то? Не спала?

— Плохо.

— У нас одна тоже не спала. Весь вечер мне ссылки слала.

— Кто?

Дина махнула рукой.

— Неважно. Ты пока не открывай городское. Там такое понаписали.

Татьяна открыла сразу.

В местной группе под фотографией стадиона было уже больше трёхсот комментариев. Сначала спрашивали о семье, о сыне, о времени происшествия. Потом появилась женщина, сообщившая, что убитая «многим наступила на хвост». Ей ответили, что покойных не обсуждают. Ниже другой человек написал про конфликт в школе и девочку, которая раньше оклеветала мальчика.

Фамилии не было. Возраст, класс и подробности оказались точными.

«Мать сначала всех на уши поставила, потом извинялась. Теперь говорят, дочь опять что-то видела».

Татьяна увеличила экран, будто от этого могла увидеть автора за маленькой круглой фотографией собаки. Профиль был закрыт. Она успела нажать на него дважды, прежде чем Дина забрала телефон.

— Дай мне, — сказала Татьяна.

— Не надо туда писать сейчас.

— Дина. Отдай.

Та вернула. Татьяна сделала снимок комментария. Потом открыла пустое поле ответа.

Ей хотелось написать, что дочь не утверждала, будто видела убийство. Что прежнее сообщение они исправили, а видео с падением матери до сих пор гуляет по детским телефонам. Что Светлана действительно спорила с другими и почему сейчас все смотрят только на них.

Она набрала первые две фразы и увидела, как под ними появляется её собственное имя.

Татьяна стёрла написанное, закрыла группу и отправила снимок Резникову. Спросила, нужно ли что-то делать. Ответа не было — он не обязан был отвечать мгновенно.