А. Л. Пламенев – Свет, опаленный пламенем (страница 3)
«Вижу, что не всё так радужно, как могло быть...» — сухо сказал Рилоф и плюнул в сторону песков.
«Могло быть хуже», — ответил ему Вехт, крепко пожимая руку. «На пирушку заявился лич высшей касты, и если бы не Тарис, мы бы с тобой сейчас тут не беседовали».
«В каком он состоянии?»
«Тяжёлый, но должен выжить. Ты ведь слышал пророчество: "Когда последний перст падёт, земля омоется пламенем..."»
Рилоф окинул меня двойственным взглядом, полным смеси восхищения и скорби, после чего твёрдо сказал:
«Так сделай всё, что в твоих силах, но не дай ему упасть».
Обоз двинулся дальше. Вскоре показались стены Содрии — серые, массивные, с бойницами, из которых торчали стволы баллист. Ворота были закрыты, на стенах суетилась стража.
«Кто идёт?» — раздался окрик с надвратной башни.
«Свои!» — крикнул Вехт. «Отряд паладина Тариса возвращается с победой!»
Тишина. Потом скрежет цепей, и тяжёлые створки начали медленно расползаться в стороны.
Въезд в город встретил нас тяжёлой тишиной. Ворота раскрылись полностью, и стражи с крепостных стен окинули взглядом наш потрёпанный отряд. К тому времени я уже мог идти самостоятельно и не тормозить обоз. Опираясь на плечо Вехта, я кое-как переставлял ноги.
«Не задерживать!» — жёстко приказал я стражникам, показывая королевскую печать. Решётка ворот поднялась, и мы наконец вернулись в Содрию. Вернулись домой.
Пройдя через ворота, нам открылся вид на вечерний город. Лица окружающих нас людей были изношены — кто-то рыл могилы, кто-то молился, кто-то вырезал обереги ножом. Нас проводили через улицы, где запах ладана перемешивался с запахом жареного мяса и свечного воска. Мне казалось, что город смотрит на меня как на выжившего, спасшегося из костлявых рук смерти.
И тут из бокового переулка вышел начальник стражи — капитан Морен. Высокий, жилистый, с жёстким взглядом и неизменной короткой стрижкой. Он нёс на плече алебарду и выглядел так, будто только что вернулся с обхода. На его мундире не было ни пылинки — он не был в бою. Он оставался в городе, как и положено капитану гарнизона.
Капитан Морен остановился перед нами. Его голос был приказным, но в нём сквозила усталость:
«Кого приволокли? Жить будет?»
Его уставшие глаза встретились с моим твёрдым взглядом.
«Не зарывайся, Морен, я ещё тебя переживу».
«Прошу прощения, ваше благородие, не признал...» — он виновато опустил глаза. «Я думал, что приволокли очередного охотника, наткнувшегося на стаю гоблинов — последнее время они стали появляться всё чаще в наших лесах».
«Вы с ними хоть как-то боретесь? Или опять надеетесь, что вашу работу сделаем мы?» — с усмешкой сказал я.
Взгляд капитана блеснул сталью:
«А это уж точно не ваша проблема, господин Тарис, и без церковников как-нибудь справимся». Он всё же потупил взгляд. «Не могу с вами разводить беседы, служба ждёт, прошу меня простить».
Морен развернулся на пятках и быстрым шагом направился в сторону сторожевой башни.
«Знаю я его службу!» — хохотнул Вехт. «Более чем уверен, что его ждёт краснощёкая повариха и бочонок вина!»
Я проводил Морена взглядом. Между этими двумя всегда были довольно натянутые отношения: они вместе росли в детском доме, но их связывала не дружба в чистом виде, а вечное соперничество. Впрочем, сейчас мне было не до их историй. Левая рука пульсировала болью, и каждая мысль о том, что кисти больше нет, обжигала сильнее любой раны.
«Пойдём», — сказал я Вехту. «Мне нужно в госпиталь. А потом — домой. Мейра ждёт».
Мы двинулись по улицам Содрии, и вечерний ветер доносил запах дыма и надежды. Город выжил. Я выжил. Но война только начиналась.
Глава 2 – Железо и сталь.
Между этими двумя всегда были довольно натянутые отношения: они вместе росли в детском доме, но их связывала не дружба в чистом виде, а вечное соперничество. Судьба лепила их одинаково грубо — голод, холод, уроки у строгой монахини. Но в каждом из них жила своя тёмная сталь амбиций.
Морен был худощавый и быстрый, глаза у него горели железной решимостью. Он воровал ночами книги из библиотеки, читал о тактике ведения боя и воинской доблести, мечтал о знаменах на груди. Когда пригласили рекрутера королевской стражи, Морен рвался первым на отбор: его ловкость, сноровка и дерзость сделали своё. Его приняли на службу, и вскоре он стал щитом в ночных переулках — холодный, дисциплинированный, привыкший к приказам и к крови, которую приходилось проливать ради порядка.
Вехт был иных кровей: широкий в плечах, с жесткими руками и любовью к огню. Ещё в приюте он таскал с собой старые подковы, точил ножи и излучал тихую уверенность: считал железо не врёт. Его не взяли на службу — говорили, что взгляд у него слишком упёртый, и голос — как у деревенщины, что не годится для чина. Отвергнутый, он вернулся к наковальне и ковал мечи и плуги, вдыхая в металл свою обиду и гордость.
Спустя много циклов, в тот момент, когда Морен уже стал командиром отряда стражи и заказывал у Вехта партию клинков для солдат, в кузницу зашёл старый монах:
«Уважаемый Вехт, — остановился он возле кузнеца. — Мне снизошло видение, в котором вы были способны исцелять самые страшные раны без бинтов и мазей. И сейчас, глядя на вас, я чувствую, что это не просто так».
Вехт не поднял глаз от раскаленного железа, но голос монаха звучал как приговор и благословение одновременно: в нем сквозила уверенность, что тот, кто не губит, а лечит раны — тот ликует перед судьбой.
«Если он действительно одарен, то пусть попробует излечить мой шрам!» — в сердцах выпалил Морен, не веря, что его вечному сопернику могло настолько повезти. Ведь предрасположенность к исцелению можно было получить только от бога — светоносного Аурельтаса!
Первое, что ощутил страж, было чужое тепло: не от огня, а от прикосновения, от взгляда, от руки, приложенной к шраму на шее, оставшемуся после учений. Голова наполнилась мыслями — «лекарь!», «целитель!» — и это прозвучало как удар по выправке, по гордости, по всему, что он считал своим.
Он не сразу понял, что это — зависть. Сначала это был проступивший укор: я — страж, я — порядок, я — заслуга железной воли и дисциплины. А тут какая‑то магия, внезапная и мягкая, дарящая не страх и уважение, а благодарность. Люди шли к Вехту не за приказом, а за спасением, и в этом было что‑то чужеродное для Морена. Его признания приходили через зубы: «целительство — не заслуга, это дар». Но где‑то внутри вспыхивало иное: «почему не я?»
Тело отвечало раньше разума. Он заметил, как рука сильнее сжимает эфес меча каждый раз, когда мимо проходят люди, тихо благодарящие Вехта. Как взгляд на кузницу, где ранее работал Вехт, становится тягостным. Как в ночи взгляд его блуждает к тому окну барака, где молодой лекарь учится читать руны. Мысли метались: логические оправдания — «магию нельзя заслужить» — боролись с болезненным чувством потери уникальности.
Но Морен мастерил оправдания так же умело, как и орудовал мечом. Он вспомнил первую награду, бой, где удержал фланг, холодные глаза противника. Он считал, что заслуги выстраиваются по цепочке — дисциплина, труд, почет. Вехт же получил место в мире иначе: через улыбки выздоравливающих, через облегченное дыхание матерей. Это было нелогично и потому беспощадно.
Встречи между ними натянулись, как струна. Вечерами они молча шатались по стенам, говорили о погоде и иногда о боевых сводках, но в словах Морена слышался тон, который Вехт улавливал и не мог ответить на него теплом. Боль от зависти превращалась в упрёк, затем в стыд; Морен чувствовал, как за спиной растёт долг перед другом за эту зависть — он понял, что обязан защищать новоиспеченного лекаря, даже если его сердце ревнует.
Поворот случился не на словах, а в деле. Во время нападения нежити один из бойцов упал с пробитой шеей. Кровь шипела по земле, и любой мог видеть, что без помощи он не выживет. Морен стоял на рубеже с мечом в руке и видел, как Вехт, не думая о собственной безопасности, бросился к раненому. Морен видел, как под ладонью пролегла тёплая линия надежды, как лицо раненого прояснилось. В этот момент холодный камень зависти стал теплее: не оттого, что Вехт герой, а оттого, что его дар спасал головы тех, кто стоял рядом с ним.
После боя Морен подошёл к Вехту. Тот отдернул взгляд, зная — сейчас придёт укор или молчание.
Командир отряда стражи протянул орден, висевший когда‑то на его груди:
«Его мне вручили за мою первую битву, когда я сумел отвлечь и увести противника, дав достаточно времени нашим войскам на перегруппировку». В голосе не было высокомерия; был новый тон — признание.
Так зависть, которая сначала выжигала Морена изнутри, стала шлифовать его. Он не перестал быть воином, но научился видеть ценность другого рода силы. И когда однажды Вехт противился и не хотел брать деньги, собранные для него бойцами, Морен улыбнулся и сказал просто:
«Пусть будут у тебя и деньги, и исцеление. Я горжусь, что ты с нами. Отучись на эти деньги в академии — это будет не лишним». В конце концов, зависть не уничтожила дружбу — она прошла через неё, как жар огня через сталь, меняя структуру, но делая прочнее.
В госпитале при храме душно пахло настоем трав и железом. Вехт с приятной грустью пересказывал эту историю, перевязывая мою руку. Комната огласилась быстрыми приказами и шепотом молитв. Пока меня обрабатывали, ко мне подошла пожилая женщина — настоятельница храма, сестра Агнетта. Она положила ладонь на мой лоб и прошептала: