А.Л.О.Н. – Быть шехзаде (страница 3)
– Сафие-султан всем здесь заправляет…
– Ты видел… У него глаза покойного шехзаде Баязида.
– Да хоть самого Аллаха. Слишком много шехзаде – плохо. Ты же помнишь, как было в последний раз.
– Думаешь всё повторится?
– Помяни мои слова…
– Значит… и его?
Долгая тишина.
Кто-то делает глоток. Я слышу, как чаша касается губ. Затем глухо встаёт на мрамор пола. Как в мечети звук омовения.
– Пока не вырос…, да… Так будет… так было бы лучше. Безопаснее.
Безопаснее.
Для кого это?
Я хватаюсь за край керамической плитки. Он скользкий, как лоб в жару. Дышу в ладони, чтобы не было слышно.
Сердце не бьётся – оно просто падает, как камень в воду.
Падает… и не всплывает.
Занавески шевелятся. Кто-то выходит. Я замираю. Дышать нельзя.
Смотрю на его пояс. Узел.
И кинжал.
Простой. Без камней. Без золота.
Но я вижу только его.
И не могу дышать.
3. За резной ширмой
Когда в покои госпожи входит Хазнедар гарема, я прячусь за тяжёлой шёлковой портьерой, почти не дышу. Мустафа лежит рядом, вытянувшись на ковре, рисует пальцем узоры. Медленно, будто боится задеть воздух. Мы оба знаем, что не должны быть здесь. Нам приказано играть тихо, как мышата, и никогда – слышишь, никогда – не влезать в дела взрослых.
Но мы уже внутри.
Покои валиде пахнут маслом гвоздики, смолой и чем-то едким, как благовония в мечети, но крепче, словно дым от власти. Ветер из решетчатого окна треплет занавес, щекочет меня по щеке. Я сижу, поджав ноги, греясь о ковёр, в котором утонуло детство многих шехзаде до нас.
Теперь Мустафа дремлет, прижавшись ко мне. Его голова пахнет горячим молоком, а волосы щекочут мне плечо. Он тяжёлый, как будто в нём сразу два сердца, и оба утомились.
Я не двигаюсь. Даже когда он пускает слюну мне на кафтан. Даже когда нога затекает. Даже когда хочется чихнуть.
Мы сидим под резным столиком с узорами, в которые можно смотреть часами. Там, в виноградных лозах, целая армия грифонов, что едят свой хвост. А ещё, дырочка в резьбе. Через неё видно, как качается бахрома на покрове трона. Если чуть наклониться, видно край мраморной скамьи. А за ней, два силуэта, затянутых в золото и напряжение.
Валиде и мой отец.
Повелитель мира и его мать. Но, глядя на них, я не уверен, кто из них повелитель.
– Я явился по вашей просьбе, моя валиде…
Сафие-султан не двигается. Даже голос её не шелохнётся. Он как ковер, плотный и ручной работы, под которым ловушка.
– Мы не просили. Мы – велели.
Я вижу, как отец сглатывает. Не слышу, а
– Конечно… Простите, я… я не подумал.
Сафие-султан сидит прямо, спина будто прислонена к невидимому трону. Голос её не громкий, но в нём больше силы, чем в сотне янычар. Она не говорит – она решает.
– Думать – вот твоё дело, – говорит она, – Но думать так, как выгодно
Я кладу руку на грудь Мустафы, чтобы он не проснулся.
Он всё ещё спит. Ему снятся простые сны, где всё можно построить заново, если разрушить.
Мне – нет.
– Мы надеемся, – произносит она, как будто это благословение, – что ты осознаёшь важность этого решения.
Она всегда говорит «мы». Я слышал эту легенду от Калфы: будто в ней живёт сразу два человека – венецианская принцесса и рабыня-албанка. Не гордость это, нет. Так даже Аллах говорит: «Мы создали», «Мы повелели». Это конечно про власть, но через смирение. Как будто весь дворец помещается в её груди, а империя – у неё под ногами.
Отец-повелитель… он словно мальчик. Он не султан – он провинившийся сын. Он кивает, глядит вниз, как будто взгляд матери жжёт ему лицо.
– Ты должен помнить, кто стоит за твоей властью, – продолжает она. – Без нас ты был бы лишь одним из многих шехзаде. Слабы, как младенцы. Незаметны, как моль.
Я сжимаюсь. Сердце стучит не в груди – в горле. Я чувствую, как рядом Мустафа легонько шевелится. Мы оба слышим имя. Махмуд.
– Мы знаем, что Махмуд вызывает вопросы, – говорит она. – Но мы также знаем: слишком много шехзаде – слишком много крови в одном сосуде. Он лопается. Вы хотите стать отцом собственной гибели?
Отец молчит. Потом – еле слышно:
– Он ещё ребёнок…
– Мы не позволим тебе быть слабым, – режет воздух её голос. – Ты – султан. А мы – причина этого. Если ты не примешь решение, мы примем его за тебя. И ты знаешь: мы всегда правы.
На мгновение наступает тишина, такая густая, будто комната заперта в стеклянный сосуд. Я слышу, как в груди у Мустафы шевелится страх. Слышу, как в моей груди – тоже.
Отец склоняет голову. Он словно падает внутрь себя. Султан Османской империи выглядит как мальчик, забывший урок.
– Мы хотим, чтобы ты помнил, – говорит валиде уже мягче, почти ласково, как дует ветер с ядом. – Твой долг – защищать династию. Даже если придётся пролить ту кровь, что ближе всего к тебе.
Отец поднимается. Его шаги, будто по камням под водой. Тяжёлые, вязкие. Он выходит, не оборачиваясь.
В комнате снова только она. Валиде. Сидит молча, глядит в стену, как будто за ней тайна, которую не расскажешь никому. Потом вздыхает. Легко, почти по-женски. И приказывает позвать служанку. Чай.
Она встаёт.
Направляется к нашему укрытию.
Шаги.
Медленные.
Растянутые.
Как будто не ноги, а молитвы касаются ковра.
Валиде приподнимает занавесь.
Смотрит прямо на меня. Не удивляется.
Она всегда знает, где я.
– Ты подслушивал, мой шехзаде?
Я качаю головой. Лгу.
Она улыбается.