А.Л.О.Н. – Быть шехзаде (страница 2)
– …Аллах устроит…, – он говорит моему брату Селиму, поспешающему за ним, без интонации. Без смысла. Ни начала, ни конца…
Я гляжу им в затылок. Я гляжу в ночь.
И шепчу. Только один вопрос. Без слёз. Без звука.
– А когда моя очередь?
Они выходят молча. Гроб за гробом.
Я не вижу лиц тех, кто их несёт. Я не вижу лица повелителя и своего старшего брата Селима. Только тяжёлые тени, скользящие по мраморному полу.
2. Стены молчат
Полночи я лежу, не моргая, и слушаю, как плачет стена в моих покоях. Она старая. Всё в ней дрожит. Камни скрипят. Один с другим, будто шепчутся.
Иногда я думаю, что внутри кто-то есть. Живой. Но не человек. А что…? Кто-то такой, кто знает всё про этот дворец. Знает…, кто кого убил. Кто кого обманул. Кто плакал в этих покоях до меня.
Но молчит.
Специально. Чтобы я сам догадался. Или испугался.
Прошло всего два года, как повелитель привез нас из Манисы в столицу. А тут всё ещё пахнет смертью. Она не оставляет… Идёт следом за мной. Не громко. Не спеша. Как будто выбирает, кого забрать следующим. У неё нет запаха. Но когда она рядом, даже гранаты на блюде становятся горькими.
Вчера мы ели ифтар в покоях валиде Сафие-султан.
Повелитель тоже был, но ненадолго. Всё смотрел по сторонам, будто искал кого-то.
Я уверен – Селима.
Только Селима больше нет. Моего старшего брата Селима больше не будет. Ни сегодня. Ни завтра… никогда больше. Он ушёл. А вместе с ним… тень на лице повелителя. Она стала глубже.
Мама сидела прямо. Не плакала. Даже когда отец ушёл. Не посмела плакать в присутствии валиде.
Я видел: губы у неё дрожали. Но она держалась.
Как будто хотела показать, что она сильнее других. Сильнее, чем Халиме-султан – мать Махмуда. Достойнее её…
Будто валиде Сафие-султан решать, кто из нас станет султаном. А кто – нет.
Кто из нас будет жить. А кто станет только строкой в молитве.
Хасан-ага всю ночь спал под дверью. Ближе к жаровне. Хотя, когда холодно, он всегда так.
А новый лала, Мустафа-ага, не пришёл даже на феджр. Я ждал. Но он так и не появился.
На сухур Хасан-ага принёс полную софру: йогурт с мёдом, хлеб – ещё тёплый, оливки, суп, даже булгур…
Я ел быстро. Голод был не в животе, а в груди. Как будто там дыра.
Потом мы пошли на молитву. Гаремная мечеть полна, как всегда. Лица одни и те же. Все разглядывают меня и мою мать Хандан-султан. Женщины шепчутся, пока Ходжа Мехмед Эфенди не поднимает на них взгляд.
У него глаза, как острые когти – с ними нельзя спорить.
Ходжа, произносит особую молитву за душу покойного брата Селима.
Я повторяю каждое слово, чувствуя ответственность перед Аллахом. И каждое слово, как нож. Оно режет изнутри, и я не могу понять, я злюсь или мне просто страшно.
Дальше пошли в классы талимхане. Там всё как обычно. Но всё же немного по-другому.
Уроки Корана сегодня имеют особый смысл. Ходжа говорит: смерть Селима – это испытание. Мол, Аллах проверяет моё терпение. А ещё, он говорит, что теперь я ближе к трону. Что смерть Селима делает меня ближе к роли будущего султана, и подчеркивает необходимость быть достойным этой ответственности. Я возражаю про себя, мол есть ещё Махмуд… Но молчу и только киваю в ответ.
Опускаю глаза.
Брат шехзаде Махмуд. Он сейчас с повелителем в Айя-Софье.
Почему никто про него не говорит?
Полдень.
Во дворце проходят траурные церемонии. Всё как будто затянуто серым. Даже аги все молчат.
Меня привели в Селямлык. Я стою рядом с матерью и валиде. Халиме-султан смотрит на нас. Словно что-то решает. Может, просто переживает из-за долгого отсутствия Махмуда. Может тоже, думает, кто следующий?
Женщина, кажется её зовут Озлем-хатун, красиво читает Коран. Она часто приходит к султаншам.
Придворные идут один за другим, кланяются. Сначала бабушке, затем султаншам и моей матери. Потом мне и шехзаде Мустафе. Тётка Айше-султан перешептывается со своей младшей сестрой Фатьмой-султан. Переодически смотрят на нас с братом. Но тут же отворачиваются. Наши сёстры – султанши хором повторяют священные слова, читаемые Озлем-хатун:
– Инна лилляхи ва инна илейхи раджиун.
Взрослые говорят о потере. О скорби. Об Аллахе.
Мы с Мустафой должны сохранять почтительное молчание и показывать свою скорбь. Так сказал Ходжа Мехмед Эфенди. И мы молчим. Как будто это экзамен.
Вечером, когда вернётся Махмуд, нам разрешат поиграть. Во дворике валиде-султан. Но не до заката. Бегать нельзя. И точно не громко.
Хасан-ага сам забрал меня с уроков.
Лала Мустафа-ага теперь больше не мой лала.
Он будет наставником Махмуда. Смешно получилось.
Я спросил: почему?
Он ответил:
– Мустафа-ага стал теперь старше и важнее.
А потом замолчал.
Я вспомнил – лалешахиб покойного брата Селима тоже умер от скарлатины.
И мне стало нехорошо. Не от болезни. От того, как всё быстро меняется.
От Хасана-аги я удрал ловко.
Есть одно место в коридоре, где изразцы днём греются на солнце.
А вечером, если прижаться, можно почувствовать остаток тепла.
Я сижу в углу коридора. Здесь есть ниша, где я прячусь, если не хочу быть найден. Я сижу в ней.
Никто не смотрит вниз, когда проходит мимо. Никто меня не видит. Никогда.
Сквозь плотные шелковые занавески пробивается свет. Жёлтый. Как яичный желток, разлитый на полу.
И голоса.
Мужские. Их двое.
– Селима больше нет… Аллах рахмет эйлесин, – произносит первый, с паузой, будто разговаривает с тенью.
– А значит… теперь старший – шехзаде Махмуд.
– Если только Сафие-султан не решит иначе. Ахмед ведь тоже…
– Ты серьёзно думаешь, что повелитель будет слушать свою валиде?
Тишина. Потом другой голос. Он гладкий. Ровный, без доли сомнений: