А. Крылов – Окуджава, Высоцкий, Галич... : Научный альманах. В двух книгах. Книга 1 (страница 6)
Соня завещала Грише, чтобы он близко не подходил к Галичу. И поэтому, я думаю, что с её стороны это всё было очень серьёзно. Всё было жёстко построено на принципиальных вещах. Иначе она не стала бы говорить такие слова. И в результате этих слов Гриша оказался на попечении бабушки, Сониной мамы. А Сонину маму пригрела моя мама, — и мы Гришу вывезли в эстонский городок Отепя.
Несколько лет подряд мы жили там, и время от времени мать брала на себя заботы о нём, когда бабке надо было отлучаться. Гриша был нежно-застенчивый, очень изысканного рисунка мальчик. А дальше не берусь рассказывать, потому что после двенадцатилетнего возраста я его не помню.
Пока Саша не уехал, он не принимал никаких усилий по легализации Гриши или чего-то в этом смысле.
Ещё одна проблема связана с Сашиным братом Валюшком. Я с Валерием Аркадьевичем был хорошо знаком. Мы занимались примерно одним делом: только он — оператор, я — режиссёр, только он работал на студии Горького, а я на ней не работал. Но, тем не менее, тусовка была — одна, киношная. В общем, мы друг друга довольно хорошо знали. А если учесть, что знакомы мы были ровно по Сашиной квартире, где он тоже время от времени появлялся, то соответственно, никаких поводов для «незнакомства» не было. На мой взгляд, он был очень спокойный, сдержанный, очень разумный. Но, как и старший брат, — человек увлекающийся. Он увлёкся мыслью легализовать сына Саши. И стал это делать. Доказать, что Гриша сын Галича, было не сложно, учитывая степень его похожести на Сашу.
Тут возникла Алёна Архангельская. Я не могу сказать про неё ничего, кроме того, что она возникла ниоткуда. То есть, при том уровне знакомства с Сашей и его семьёй, о котором я тут рассказывал, — я ни разу не слышал об Алёне, пока Саша был в России. Ни разу. (Этот уровень не самый близкий, не самый тесный, но достаточно пристальный, скажем так. С такого расстояния, с которого всё видать.) Не могу отвечать за маму, но подозреваю, что и у неё было бы то же самое ощущение. Дальше началась «битва слона с китом». Валерий хотел Гришу восстановить в правах, Алёна возражала. И Гриша пренебрёг материнским «завещанием». Или забыл о нём.
Впоследствии появилась другая сложность. Алёна ввязала их в судебное дело, которое широко освещалось в различных газетах. И моя мама должна была выступать свидетелем. Свидетелем чего, я сейчас объяснить не могу. Я очень с мамой дружил, и очень её люблю, и я всячески уговаривал её не влезать в это дело. Кончилось тем, что она в это всё-таки влезла. И более того, просила меня, чтобы я переговорил с Сашей Шерелем, чтобы он дал какие-то соответствующие показания, могущие повлиять на суд. У меня, как я уже рассказывал, были очень хорошие отношения с Шерелем. Я разговаривал с ним. Шерель меня послал. И у меня не было на него обиды: я считаю, что действительно влез не в своё дело и не следовало этого делать. Но мы не поссорились, и моё шестидесятилетие в 1999 году в ВТО вёл Саша Шерель.
…А последний раз я видел Галича накануне их с Нюшей отъезда, уже в полупустой квартире. Он пришёл с какого-то собеседования. Зачем их вызывали, точно не знаю: вроде бы им давали какие-то очередные «руководящие указания» — что можно и что нельзя везти с собой. А я приходил прощаться. Саша был жутко взвинчен. У него был большой золотой крест на толстой золотой цепочке, и он, держась за этот крест, говорил, что можно везти только одну золотую вещь. Дескать, он снимет цепь и повезёт с собой этот крест на бечёвке. Ну, Галича в конце концов не разлучили с цепочкой, и крест поехал вместе ними.
Вот такая эта история.
И коротко возвращусь к рассказу о Булате. К сожалению, только совсем недавно я ознакомился с повествованием Евтушенко о том инциденте на праздновании дня рождения, о котором я вспоминал выше, вариант, который был разнесён разными авторами, став уже «неоспоримой легендой». Не буду здесь цитировать большого поэта, но его версия[3], на мой взгляд, имеет мало общего с действительностью. Свидетельствую: всё было так, как я описал, а моего отца, Константина Симонова, на том празднике в Переделкине — не было. Зато был — ваш покорный слуга.
Как всё это можно объяснить? В ответ могу только привести слова, с которых я когда-то начал свои воспоминания о Жене: «За пятьдесят пять лет знакомства я так и не смог определиться в простейших понятиях: кто я ему, кто он мне, как писать о нём — чинно, с именем и отчеством, или коротко, на ты, как звал его всю жизнь, что в наших совместных историях публично, а что интимно, поскольку и сам он этого не знает, а читая его автобиографическую прозу, наталкиваешься на такие интимные подробности, что диву даёшься, тем более что многие из них — плод поэтической фантазии — не более того»[4].
АЛЕКСАНДР ГАЛИЧ
Из книги «Искры свободы»
Воспоминания Джина Сосина, одного из многолетних руководителей Радио Свобода, впервые были напечатаны на английском издательством Пенсильванского университета в 1999 году1.
Русский перевод под названием «Искры Свободы: Воспоминания ветерана радио»[5] [6] впервые был опубликован в 2004 году Тамбовским издательством «Нобелистика» неустановленным фактическим числом экземпляров. Книга (вопреки уверениям издателя) на прилавках Москвы и Петербурга не появлялась и, тем самым, осталась непрочитанной.
Параллельно шла работа над новой редакцией перевода, которая завершилась в 2008 году выходом книги Дж. Сосина в электронной версии: Искры Свободы: Воспоминания ветерана радио. Перевели с английского Ольга Поленова и Иван Толстой. Под общей редакцией и с предисловием Ивана Толстого.
Магнитиздат — записи не признанных официальной пропагандой материалов, особенно запрещённых песен — занимал большое место в энергичной культуре «андерграунда», процветавшей в брежневскую пору. С начала семидесятых годов «Радио Свобода» начало собирать коллекцию плёнок, привозимых на Запад эмигрантами, и передавать их обратно советским слушателям. Три «барда» были самыми популярными в то время: Булат Окуджава, Александр Галич и Владимир Высоцкий. Были известны также имена Юлия Кима (полурусского, по-лукорейца), Михаила Ножкина, Новеллы Матвеевой, Михаила Анчарова, Юрия Визбора, Анатолия Иванова[7] и Евгения Клячкина.
В 1972 году после моей публикации в «New York Times» статьи о Галиче с моим переводом на английский его знаменитой песни о молчании я получил приглашение написать главу для научного сборника «Диссидентство в СССР», который издавался под редакцией профессора Рудольфа Тёкеса из Коннектикутского университета. Впервые в Америке был предпринят анализ текста песен трёх корифеев магнитиздата. После того как моё исследование было напечатано издательством Университета Джонса Хопкинса в 1975 году[8], меня стали часто приглашать в американские университеты с лекциями. Я проигрывал песни для студентов и преподавателей, раздавая русские тексты и параллельные английские переводы, выполненные мною и Мишей Алленом[9], жившим в Торонто эмигрантом из Литвы, знатоком Высоцкого. Студенты с удовольствием слушали разговорный русский и оставляли себе тексты для дальнейшего изучения. Выступления помогали им лучше понять советскую действительность, отражавшуюся в нелестном бардовском зеркале. Я пользовался случаем рассказать о работе «РС» и давал им прослушивать отрывки передач, где использовались анекдоты и магнитиздат. Многим студентам и преподавателям яснее становилась их роль в прорыве советской цензуры внутренними еретическими идеями. «Показывая товар лицом», я растил доброжелательное отношение к «Свободе».
<…>
Об Александре Галиче и его подпольных песнях протеста я впервые услышал в Мюнхене в конце шестидесятых годов, но основательно изучать их я начал, только вернувшись в Нью-Йорк. После 1970 года он стал очень активным диссидентом и вместе с Солженицыным и Сахаровым открыто критиковал брежневское руководство за произвол в отношении своих граждан. В декабре 1971 года Галича исключили из Союза Советских писателей и Союза кинематографистов. Его положение в стране становилось всё более непрочным. Осложнялось это ещё и болезнью сердца.
В своей статье в «New York Times», на странице внередакционных суждений, я описал положение Галича, указывая на то, что он выдающийся советский писатель, который также борется за права человека вместе с известными русскими интеллектуалами. Мой перевод его песни «Старательский вальсок» — едкой сатиры на тех, кто молчит перед лицом несправедливости, — газета приводила полностью. Это была одна из сильнейших вещей Галича, вызвавшая восторг и признательность бесконечного числа советских людей, знавших наизусть его саркастический совет карьеристам: молчание — золото, так что «промолчи — попадёшь в богачи»'.
В 1974 году, под растущим давлением западного общественного мнения, Галичу разрешили, наконец, эмигрировать. Поначалу он выбрал Норвегию, но вскоре был приглашён во Франкфурт Народно-трудовым союзом — правой эмигрантской организацией, печатавшей его запрещённые песни в своём издательстве «Посев». Вскоре он поступил на «Радио Свобода» в Мюнхене и раскрыл свою харизматическую личность перед микрофоном. Он радовал своих оставшихся дома поклонников еженедельной программой, где острый комментарий переме-