А. Крылов – Окуджава, Высоцкий, Галич... : Научный альманах. В двух книгах. Книга 1 (страница 30)
Вы спрашиваете — что ещё напечатано из моих опусов?
В журнале «Москва» № 5 за 1965 г. — повесть «Золотой дождь» (о Косте Якушеве по прозвищу да-Винчи).
В сборнике «Фантастика 1965». Выпуск 3, изд. «Молодая гвардия» — повесть «Сода-солнце».
В «Неделе» № 44, октябрь 1965 г. — рассказ «Корабли».
Сейчас заканчиваю роман о Гошке Панфилове (Памфилии). Хочу, чтобы получилась трилогия о трёх приятелях и о Благуше. Если получится (тьфу-тьфу!), то наверно будет печататься (тьфу-тьфу!) в журнале «Москва». И ещё заканчиваю одну фантастическую повесть, тоже для «Молодой гвардии»[117]. Но об этом обо всём говорить ещё рано, чтобы не сглазить.
Театр им. Ермоловой ставит пьесу «Теор<ия> невер<оятности>».
Ещё раз большое спасибо за добрые слова. Жму руку.
[Подпись] М. Анчаров
Дорогая Юля!
Извините ради бога за то, что только сейчас отвечаю на Ваше письмо. Так сложились обстоятельства. Извините меня на этот раз, ладно? И спасибо за добрые слова о «Теории невероятности».
Читая Ваше письмо, я завидовал этому Анчарову, чей роман Вам так понравился, и не сразу понял, что этот Анчаров я сам. Потому что писать прозу я начал поздно, и для меня до сих пор удивительно, что это вообще кому-нибудь нужно.
Ещё раз спасибо и не сердитесь.
Мой адрес: Москва Ж-17, Лаврушинский пер., д. 17/19, кв. 34. Анчаров Михаил Леонидович.
Желаю удачи.
[Подпись] М. Анчаров
Дорогая Лидия Георгиевна!
Извините ради бога, что с таким опозданием отвечаю на Ваше письмо. Так сложились обстоятельства, не всегда весёлые, что только сейчас смог вам ответить.
Не сердитесь, ладно?
Из всех писем, которые я получил после «Теории невероятности», Ваше, может быть, самое дорогое. У меня и рука не сразу поднялась называть «Лидией Георгиевной» девочку, которая училась со мной почти в одном классе и знает почти всех, о ком я пишу.
Вы только напрасно думаете, что мои герои взяты прямо с натуры. В каждом из них описаны минимум пять ребят, судьбы и облики которых слиты в один образ. Это не воспоминания и не хроника, это роман со своей идеей, со своей биографией и даже географией, выросший на реальном материале жизни. И потому и Зина Дудаева, и Семёновская улица, и Ржановский, и Алёша Аносов, и Введенский народный дом — это всё один, для меня — гигантский, образ страны «Благуша», песенной страны моего и Вашего детства.
Потому что, кроме тех улиц, по которым мы с Вами ходили, и тех ребят, которых мы знали, были у нас в душе и мысли и мечты об этих улицах и ребятах, и это тоже целый мир нашего с Вами детства, и он тоже заслуживает описания. Я и дальше буду писать о «Благуше», и если Вам доведётся это прочесть, то не удивляйтесь расхождению в деталях. Расхождение это чисто внешнее. Вот, например, Зина Дудаева. Я никогда не ухаживал за ней, никогда не был в неё влюблён, но вот сейчас, через много лет я обнаружил, что из всех девочек нашего дома мне больше всего запомнилась именно она. И вот сейчас, оглядываясь назад, я вижу то, чего не видел мальчишкой, она была личностью. Интересно, что с ней, как сложилась её жизнь и, вообще, у всей семьи Дудаевых? Если Вы что-нибудь узнаете — напишите мне, хорошо? Как сложилась Ваша жизнь?
Большое спасибо за добрые слова о «Теории невероятности».
В 66 году она выходит отдельной книгой вместе с повестью «Золотой дождь».
Ещё раз извините за опоздание с ответом.
Мой адрес: Москва Ж-17, Лаврушинский пер., д. 17/19, кв. 34. Анчаров Михаил.
Напишите обязательно.
Ещё раз спасибо.
[Подпись] М. Анчаров
Дорогой Аркашка!
Если бы ты видел сейчас мою покаянную морду, ты бы простил мне половину грехов. А если бы ты знал причину, по которой я тебе пишу, ты бы простил вторую половину. Дело в том, что никаких причин писать тебе именно сегодня у меня нет, а вдруг почувствовал неодолимую потребность, и с полфразы отложил работу. Причина же внутренняя этой потребности у меня есть.
Дело в том, что, когда мне кисло и скудно, я забиваюсь в нору. Мне как-то больше нравится делиться радостями, а не бедами.
Аркашка, милый, только вчера ночью понял, что у меня есть пьеса. Написано много и, видимо, неплохо, и вместе с тем, всё равно мура. Не хватало какого-то последнего элемента. Я и сам измучился и всех окружающих измучил. Теперь всё стало на место. Только вчера я догадался, что если в пьесе, кроме всего остального важного, говорится о театре, то этот театр надо показать в работе, никуда не денешься. И я вспомнил важный кусок старой пьесы, и от этого куска всё сразу сдвинулось, получило свои причины, линии переплелись, и эпизоды слиплись. Пьеса ещё не написана, но она уже есть. А так как я начинал не с конструкций и логики, а стихийно, то у меня куча свежего материала (и по форме и по внутри-эпизодной драматургии) и никакой дистрофии и рационал [нрзб.] и всё это симпатично бубнит и действует, а теперь ещё и развивается занятно и крупно. Если всё это не иллюзия, то недельки через две получишь экземпляр пьесы. Всё.
В пьесе ты узнаешь многое тебе знакомое, только перекрученное до состояния котлеты. Достаточно сказать, что главному актёру Градову Александру Аркадьевичу, работающему в прекрасном городе Риге, — 34 года. Но тут уж ничего не поделаешь. Всякий сюжет это, как ты понимаешь, не фото, а жизненный опыт, замаскированный под случай. Ещё в этом сюжете, если говорить о рижанах, действует милая печальная актриса Вика и совершенно очаровательная (все это говорят в один голос) дочь актёра Градова 14-ти лет по имени Майя, очень важная особа с отчётливыми взглядами на жизнь, которые у неё меняются постоянно. Все, кому я читал эпизоды, где действует эта девочка, — в неё влюблены, и считают её главным действующим лицом, и ждут её появления в эпизоде. Так и передай Стелле, и ещё передай, что если я по кому всерьёз соскучился, то это по ней. Я всё помню, и очень полюбил эту курносую, и завидую тебе, Аркашка, и Наде.
*
О, Стелла Аркадьевна, Вы совсем забыли меня. А это неправильно с Вашей стороны! Почему бы Вам не взять в лапу вечное перо и не написать мне совершенно отдельное личное письмо, тщательно отредактированное родителями? А то я ем толстую рижскую селёдку необыкновенной вкусноты, и плачу солёными слезами, и вздыхаю…!!! [рисунок сердца] — В этом месте я уронил слезу.
Малыш, я правда соскучился.
*
Дорогая Наденька, ваш Аркадий мужик, грубая натура, поэтому только мы с Вами, как женщины, можем понять этих нежных чувств. Целую Ваши ручки и желаю счастья всему вашему дому.
Ребята, пишите мне, буду отвечать в срок и с толком, потому что я позавчера наконец отдал читать роман, и у меня осталась только возня с пьесой, сценарием и фантастической повестью, и я теперь свободный человек — такое у меня ощущение.
Аркадий, поэму не прислал, потому что она ещё в редакции, и будет всё по-другому. Как только закончу — вышлю. Песни давай только отмеченные, и вообще сообщи мне, как и что. Говорят, ты стал хорошо и просто играть и тебя все полюбили. Аркаша, милый, я счастлив, если это так, я всегда в тебя верил, и кроме того, ты обязан обеспечить мне счастливый финал в пьесе, хочешь не хочешь, я показываю там творческий взлёт Градова.
Цалую всех скрозь.
Миша
ИСТОЧНИК
СНИМКИ ИЗ ДОМАШНЕГО АРХИВА СЕМЬИ РЯЖСКИХ
Моя бабушка вспоминала и рассказывала про Высоцкого не очень охотно. Почему, стало понятно много лет спустя из очерка его одноклассника, кинодраматурга и режиссёра Владимира Акимова: «Кстати, о ботанике. Была у нас по этой науке учительница, имевшая, как и прочие учителя, своё прозвище. Дети всех времён и народов в этом деле мастаки, такой уж у них глаз — иронический и мудрый, тут обижаться грешно и неумно. Однако некоторые обижаются, да ещё как. Короче говоря, эта самая учительница дала нам задание на дом — вырастить на чём-либо плесень и принести в класс. Задание по тем временам сложное, почти невыполнимое, так как всё съедобное съедалось, не успев дойти до заплесневелого состояния. В назначенный день Вовка Высоцкий, по-моему, единственный — если не считать записного отличника, приволокшего какую-то жуткую дрянь в аккуратной баночке, — принёс заплесневелую морковь. Дальнейший разворот событий я живописать не берусь, скажу только, что прозвище учительницы было Морковка».
То, что Морковка и Елена Сергеевна Ряжская — это одно лицо, мне подтвердил в личном разговоре другой одноклассник Высоцкого, поэт Игорь Кохановский[119].
РЯЖСКАЯ Елена Сергеевна родилась 1 апреля 1900 года в семье сельского священника Смоленской и Дорогобужской епархии Сергея Григорьевича Лызлова. В 1917-м окончила Смоленское женское епархиальное училище. В 1917–1921 годах работала учительницей приходской начальной школы села Николо-Ветлицы Бельского уезда.
С 1921-го — студентка Московского государственного университета, с 1923-го — учительница биологии в школах и детдомах г. Москвы.
В 1941–1943 годах в связи с войной выезжала из Москвы в г. Шацк Рязанской области, где работала заведующей учебной частью детской школы-интерната.
С 1944 года — учительница биологии в московской школе № 186 (Большой Каретный пер., д. 10а). В 1949-м была награждена орденом Трудового Красного Знамени. В начале 1950-х — несколько лет была классным руководителем В. С. Высоцкого.