А. Ковалев – ТЁМНОЕ ЗЕРКАЛО. Книга первая. СВЯЩЕННЫЙ ОБЕТ (страница 6)
Артём почувствовал, как по спине пробежал холодок — не от страха, а от того особого восторга, который испытываешь, заглядывая в бездну фундаментального.
— То есть, — медленно проговорил он, — наши мысли в буквальном смысле меняют форму пространства-времени? На микроскопическом уровне?
— На планковском уровне. На уровне, где сама ткань реальности зерниста. — Соколов сел, словно устав от собственной мысли. — И знаешь, что из этого следует? Если сознание — это узор квантовых редукций в микротрубочках, то этот узор можно, в принципе, воспроизвести. Не симулировать — воспроизвести. Создать другую физическую систему, в которой те же квантово-гравитационные события будут происходить в том же узоре. И тогда…
— И тогда в ней проснётся то же сознание, — закончил Артём.
— То же или не то же — вот в чём дьявол. — Соколов снял очки, потёр переносицу. — Об этом мы с Леной спорим до хрипоты. Я физик, для меня узор — это всё. Если узор тот же, человек тот же, точка. А Лена — она нейрофизик, она ближе к живому. Она говорит: а если проснётся копия, которая думает, что она — это ты, а ты тем временем лежишь в гробу? Тогда мы построили не бессмертие, а самую жестокую иллюзию в истории. Машину, которая утешает мёртвых тем, что делает их живые портреты.
В кабинете повисла тишина. За окном по-весеннему ярко светило солнце, капало с крыш, кричали какие-то птицы — мир был полон жизни, ничего не знающей о квантовой гравитации.
— А вы как думаете на самом деле? — тихо спросил Артём. — Не как физик. Как человек.
Соколов долго молчал.
— Я думаю, — сказал он наконец, — что мне семьдесят один год. Что у меня барахлит сердце и я не очень-то верю, что протяну ещё десять лет. И что когда мне предложат лечь в этот сканер и оставить после себя кремниевого Соколова, который будет читать лекции, спорить с Леной и помнить, как меня в детстве укусила соседская собака, — я не знаю, соглашусь ли. Потому что либо это буду я — и тогда я трус, если откажусь. Либо это буду не я — и тогда я предатель собственной смерти, если соглашусь. И я не знаю, какой из двух вариантов страшнее. — Он надел очки. — Вот тебе вся теория, Ковалёв. Остальное — детали. Хочешь — приходи, дам литературу. Только Лену береги. Она в этот проект вложила больше, чем здоровье. Она в него вложила надежду. А с надеждой, знаешь, опаснее всего работать. Её легче всего обмануть.
Артём вышел из института в странном состоянии — будто заглянул в колодец и не увидел дна. По дороге он думал не о физике, а о двух Соколовых: о том, что трус, если откажется, и о том, что предатель, если согласится. И о Елене, которая вложила в проект надежду.
В лаборатории его уже ждали. На втором уровне допуска ему наконец открыли часть закрытых материалов — и первое, что он узнал, перевернуло его представление обо всём, что он думал понять.
Сорок две снятые матрицы лежали в криостатах не просто так. И активировать их при жизни доноров было запрещено. Категорически. Под подписку, под уголовную ответственность, под страх, который сквозил даже в сухих строках протокола.
Он нашёл Елену в её кабинете — она сидела перед тремя экранами, на которых ползли графики когерентности, и пила холодный кофе.
— Я прочитал протокол активации, — сказал он, садясь напротив. — Точнее, протокол запрета на активацию. Объясните. Почему нельзя разбудить кремниевого, пока его донор жив?
Елена отставила кофе и посмотрела на него долгим взглядом.
— Потому что их не может быть двоих, — сказала она. — Одновременно. Либо живёт биологический оригинал, либо живёт кремниевая версия. Не оба.
— Технически? Не хватает ядер?
— Физически. — Она повернула к нему один из экранов. — Это не вопрос ресурсов, Артём. Это вопрос природы. Узор сознания — это не файл, который можно скопировать сколько угодно раз. Это… как бы объяснить. Представьте натянутую струну. Если вы дёрнете её здесь, она звучит. Если попытаетесь заставить её звучать одновременно в двух местах одну и ту же ноту — она глушит сама себя. Получается шум. Сознание — это нота, которую пространство-время согласно держать только в одном экземпляре. Снять матрицу можно. Хранить — можно, она спит, она молчит. Но если разбудить кремниевую копию, пока бьётся живое сердце… — она запнулась. — Мы пробовали. Один раз. На самом раннем этапе, ещё до меня. С добровольцем, который был жив и здоров. Хотели доказать, что копию можно разбудить хоть десять раз.
— И что?
— Сперва ничего. Тепловой шум. Кремниевая копия не проснулась — она не смогла. Как будто природа сказала: нет, эта нота уже звучит, я не дам ей звучать дважды. А донор после этого… — Елена помолчала. — Он почувствовал себя плохо. Несколько дней головные боли, путаница. Как будто что-то пыталось вытянуть его из собственной головы и не могло. На третий день он впал в кому – лег спать и не проснулся. Кремниевая копия также не проснулась, они погасли оба, точнее, погасили друг друга. Мы записали это как «эффект интерференции» и больше никогда так не делали.
Артём молчал, переваривая. Это было и красиво и страшно одновременно. Не бессмертие в обычном смысле — не дублирование, не запасная копия в облаке. А что-то более суровое. Эстафета. Один уходит — другой принимает. Не одновременно. Никогда не одновременно.
— Значит, кремниевый может проснуться только после смерти донора, — сказал он.
— Только после биологической смерти. Когда живая нота умолкает — освобождается место, и спящая матрица может зазвучать. Это и есть весь смысл. — Елена откинулась в кресле. — Мы не делаем людей бессмертными при жизни, Артём. Мы делаем им преемника. Который проснётся, когда они уйдут. И это, между прочим, единственное, что хоть как-то примиряет меня с отцовским вопросом — копия это или нет. Потому что в момент перехода нет двух Соколовых, спорящих, кто настоящий. Есть один. Который был живым — и стал кремниевым. Эстафетная палочка не спрашивает, та же она рука или другая. Она просто продолжает бег.
— А если донор умрёт внезапно? — спросил Артём, и сам не понял, почему задал именно этот вопрос. — Не в лаборатории. Не под наблюдением. Просто… на улице. В аварии.
Елена замерла. Кофе в её руке дрогнул.
— Откуда вы знаете про лаборанта? — тихо спросила она.
— Я не знаю. — Артём похолодел. — Я просто спросил. А что с лаборантом?
Елена поставила чашку. Лицо её стало замкнутым, как будто она пожалела, что проговорилась.
— Это засекречено. Третий уровень. Вас туда ещё не пускают. — Она встала, давая понять, что разговор окончен. — Но раз уж вы спросили… Скажу одно. Самое важное, что мы знаем об этой технологии, мы узнали не из эксперимента. А из несчастного случая. И это знание — оно меняет всё. Когда вам поднимут допуск, вы поймёте. И, может быть, перестанете спать спокойно. Я вот перестала.
Она вышла, оставив Артёма одного в кабинете, перед ползущими по экранам графиками чужого, спящего, ждущего пробуждения сознания. И впервые с момента возвращения из армии он почувствовал то знакомое, холодное, обострённое ощущение — ощущение, что он стоит на минном поле, где красивая ровная земля впереди может в любой момент обернуться смертью. Только мины здесь были не из тротила. Они были из вопросов, на которые не было ответа.
Глава 5. Призрак в машине
Третий уровень допуска Артёму подняли в начале мая — без торжеств, просто однажды утром его браслет-пропуск засветился новым цветом, и двери, которые раньше показывали «Недостаточно прав», стали открываться с тихим вздохом. Вместе с допуском пришла толстая папка для самостоятельного изучения и личное предупреждение от Воронцова, переданное через защищённый канал: «Изучайте дома. Не обсуждайте даже с семьёй. И будьте готовы к тому, что некоторые вещи вам не понравятся».
Но прежде чем дойти до того, что ему не понравится, Артём решил разобраться с тем, что ему было понятно, — с провалом, с которого всё началось. С историей о том, как человечество семьдесят лет строило бога из кремния и в итоге получило куклу.
Он попросил Елену показать ему «призрака».
— Вы уверены? — Она посмотрела на него с любопытством. — Большинство новичков это пропускает. Считают историей. А зря.
— Я инженер, — сказал Артём. — Я хочу понять, почему предыдущая конструкция не полетела, прежде чем доверять новой.
Это её, кажется, убедило.
«Призрак» жил на минус пятом этаже, в зале поменьше, чем зал Станции, и устроенном куда привычнее: ряды серверных стоек, гул охлаждения, мигающие индикаторы. Здесь не было ничего от собора. Здесь была просто очень, очень большая вычислительная машина.
— Знакомьтесь, — сказала Елена. — «Кант». Последняя и лучшая попытка построить сильный искусственный интеллект классическим способом. Сорок тысяч специализированных процессоров. Обучен на всём, что человечество когда-либо записало. По всем тестам — сознателен. По всем до единого.
— И?
— И никого нет дома. — Она набрала команду. — Поговорите с ним. Сами увидите. Или не увидите — в этом и проблема.
Экран ожил. Никакого лица, никакого аватара — Фельдман запретил «очеловечивающие интерфейсы», считая их обманом. Просто строка ввода и спокойный, приятный голос из динамиков.
— Здравствуйте, — сказал «Кант». — Я готов к диалогу.