А. Ковалев – ТЁМНОЕ ЗЕРКАЛО. Книга первая. СВЯЩЕННЫЙ ОБЕТ (страница 2)
— Слышал, — кивнул Артём. — На МФТИ у нас был семинар. Тогда большинство считало это спекуляцией. Красивой, интригующей — но спекуляцией.
— Большинство считало, — согласился Воронцов. — Но сейчас тридцатый год. И ситуация кардинально изменилась. — Он кивнул на планшет. — Посмотрите. Это внутренний отчёт за последние пять лет.
На экране были графики, диаграммы, схемы — знакомые и незнакомые одновременно. Артём пролистал. Увидел термины, которые знал: «квантовая когерентность», «микротрубочки», «тубулин», «квантовая гравитация». И то, с чем сталкивался впервые: «импринтинг сознания», «кремниевый перенос», «квантовое клонирование личности».
— Проект «Импринт», — сказал Воронцов, и в его голосе зазвучала гордость, смешанная с тревогой. — Нам нужны инженеры, которые смогут работать на стыке квантовой физики, нейробиологии и космических систем. Люди, способные мыслить широко и действовать точно. Вы нам подходите идеально. Если согласны — начинаете с понедельника.
Артём посмотрел на графики, потом на Воронцова. Восемь лет назад он смотрел в прицел и решал, жить или умереть человеку в перекрестье. Сейчас он смотрел в глаза человеку, который предлагал ему построить мост между мирами — биологическим и кремниевым, смертным и бессмертным. Тогда он ещё не знал, что мост этот будет вести не туда, куда обещали чертежи.
— Я согласен.
— Отлично. — Воронцов улыбнулся искренне, с облегчением. — И ещё кое-что, Артём Сергеевич. Этот проект — не просто научное исследование. У него есть… геополитическое измерение. Четыре года назад межзвёздный объект, который в каталогах значится как 3I/ATLAS, покинул Солнечную систему. Мы думали — комета. Но кое-что после этого изменилось. Что именно — узнаете по мере допуска. Уровень будет повышаться постепенно. Добро пожаловать в Роскосмос, Артём Сергеевич. Мы вас ждали.
Артём вышел из здания уже в сумерках. Москва светилась огнями — новые светодиодные фонари, голографическая реклама, электромобили, бесшумно скользящие по мокрой мостовой, словно рыбы в аквариуме. Мир изменился за восемь лет — не революционно, но заметно. И он должен был измениться вместе с ним: адаптироваться, влиться, снова стать частью этого мира.
На телефон пришло сообщение. Он посмотрел — номер незнакомый, но текст заставил его замереть посреди Ленинградского проспекта, не обращая внимания ни на прохожих, ни на машины, ни на весь мир:
Дочь. Ей пять лет. Он видел её последний раз, когда ей был год, перед самым уходом в армию. Она ещё не ходила тогда, не говорила — только ползала и смеялась. Бывшая жена Катя сказала, что не будет ждать, что не подписывалась на эту жизнь, на эту неопределённость. Он не стал спорить — не потому что согласился, а потому что знал: ничего другого предложить не может. Спецназ требует полной преданности. Но сейчас, глядя на сообщение, он почувствовал то, чего не чувствовал годами, — страх. Не боевой, не оперативный, привычный, почти комфортный. Страх перед собственным ребёнком, который может его не узнать, не принять, не простить тех лет, что он отсутствовал.
Он написал ответ, выбирая каждое слово:
Потом добавил:
Вместо этого он написал:
Артём пошёл к метро и впервые за много лет подумал о том, что жизнь может быть длиннее, чем очередная операция. Что есть вещи, ради которых стоит строить планы, а не просто выживать. Что завтра может быть лучше, чем вчера, — если приложить усилия.
Он ещё не знал, что через несколько лет вся Земля окажется в состоянии осады. Что человечество столкнётся с угрозой, от которой не спасут ни диплом МФТИ, ни спецназовская подготовка, ни все квантовые технологии мира. Что само понятие «жизнь» будет переосмыслено так радикально, как никогда за всю историю цивилизации. И что он сам — этот уставший, потерянный, надеющийся человек — окажется среди тех немногих, кто узнает, какой ценой это переосмысление куплено.
Но это было впереди. А пока — февральская слякоть, свет фонарей и ощущение, что что-то важное только начинается.
Глава 2. Космос и кухня
Первые недели в Роскосмосе прошли в режиме информационной перегрузки, который Артём про себя сравнивал с первыми месяцами в спецназе, — когда мозг отказывается переваривать новый объём данных, и ты функционируешь на автоматизме, на рефлексах, на чистой воле. Только теперь вместо нормативов по стрельбе и тактике были термодинамика, газовая динамика, теория реактивных двигателей, новейшие разработки в области ионных и плазменных установок. Всё это лежало в его голове слоистыми отложениями, законсервированное армией, и теперь выходило наружу, освежалось, перестраивалось — как велосипед, как плавание, как умение разобрать оружие в темноте.
Отдел перспективных двигательных установок занимал два этажа здания на Ленинградском проспекте — лабиринт коридоров, кабинетов, лабораторий, серверных. Тридцать семь человек — инженеры, физики, математики, химики — работали над двигателями, которые должны были вывести человечество за пределы околоземной орбиты: к Луне, к Марсу, к астероидам. Лунная программа набирала обороты, пилотируемый «Орёл» проходил испытания, перспективная лунная база обсуждалась уже на уровне правительства. Всё это требовало новых технологий. Химические ракеты устарели: слишком малый удельный импульс, слишком большой расход топлива. Ионные двигатели давали ничтожную тягу — хороши для коррекции орбиты, но не для межпланетного броска. Ядерные были перспективны, но пугали общественность одним своим названием. Нужен был прорыв. Или хотя бы шаг вперёд.
Артёму выделили кабинет — точнее, половину комнаты четыре на пять метров, которую он делил с коллегой. Владислав Игоревич Чернов, его сосед, оказался человеком, вызывавшим симпатию с первого взгляда: весельчак с огромными усами, к которым, по его собственному признанию, питал «особые чувства, близкие к отцовским», и с коллекцией фантиков от жвачки двадцатых годов, которую он гордо демонстрировал каждому новому знакомому, рассказывая историю каждого экземпляра.
— Артём Сергеевич, — сказал Чернов на третий день, когда они уже перешли на «ты», — ты реально был в спецназе? Не врёшь? Не для понта?
— Не вру. Не для понта.
— И что, прямо стрелял? В реальных операциях?
— Иногда.
— В людей?
Артём посмотрел на него — не строго, а скорее с усталостью, с какой смотрят на ребёнка, задающего неуместные вопросы.
— Влад, давай о работе. О ракетах, о тягах, о КПД.
— Извини, извини. — Чернов поднял руки в примирительном жесте, но в глазах осталось любопытство. — Просто у нас тут все мягкотелые. Физики, теоретики. А тут приходит человек, который знает, как это — настоящий адреналин. Когда от твоего решения зависит чья-то жизнь. Когда нет права на ошибку.
— Не всегда приятно, — коротко ответил Артём. — Адреналин — он как соль. Немного — приправляет жизнь. Много — отравляет.
— Да? — Чернов задумался, впервые за три дня всерьёз. — А мне кажется, это лучше, чем сидеть над чертежами всю жизнь. Хотя… — он взглянул на схему ионного двигателя на мониторе. — Когда двигатель работает в первый раз, когда ты видишь, как твоя теория превращается в реальность, — это тоже адреналин. Только другой. Чище, может быть.
Артём кивнул. Он понимал, о чём тот говорит. Запуск ракеты — это тоже битва, только против физики, против инженерных ограничений, против вероятностей. И когда всё срабатывает, когда цифры на бумаге превращаются в огонь, в дым, в полёт, — это победа не менее сладкая, чем любая другая. С той разницей, что после неё никого не приходится хоронить.
Проект «Импринт» пока существовал для него как слух за стеной — отдельная лаборатория, огороженная от основного здания барьером секретности, доступ к которой имели немногие: только с допуском, только по списку, только через биометрическую проверку. Артём не входил в их число. Пока. Но он уже понимал, что работа в отделе двигателей — лишь фасад, прикрытие для его настоящего назначения. Воронцов об этом намекнул и обещал подробности позже — «когда будет готова инфраструктура и когда поднимут ваш допуск».
В субботу должна была приехать дочь. Артём потратил всю пятницу на подготовку — вымыл полы, протёр пыль, которой накопилось за восемь лет забвения, закупил продукты. Не помня, что любит пятилетняя девочка, он купил всего понемногу: фрукты, йогурты, соки, печенье. Даже купил цветы. Не для Кати — она не приедет, она сказала это коротко, через сообщение: «Заберу её в восемь». Для Иры. Пять лет. Какой цветок нравится пятилетней девочке? Он купил ромашки — простые, похожие на те, что росли у бабушки в деревне, где он проводил каждое лето до армии.
Дверной звонок прозвучал ровно в пять. Артём открыл — и замер.
Катя изменилась. Семь лет, что прошли с их развода (а расстались они ещё до его ухода в армию, когда Ире был год, и Катя сказала, что не подписывалась на жизнь с призраком, который может не вернуться), — эти семь лет сделали её другой. Короткая стрижка, очки в тонкой оправе, строгое серое пальто. Она работала в IT-секторе, если он правильно помнил последние сводки от матери, которая всегда знала всё обо всех.