А. Кауф – Инволюция (страница 14)

К большому разочарованию Агаты заснуть ей не удается. Обещанного эффекта не происходит. Голову наводняют тревожные мысли. Все накопленное за день рвется наружу. Перевернувшись на спину, Агата поднимает руки и морщится от отвращения, когда смотрит на бледные, длинные пальцы, которые пронизывает сеточка почти черных кровяных сосудов. След, оставленный экспериментальным препаратом, даже после полного выведения из организма не исчез. Непоправимое нарушение в теле, которое будет напоминать о случившемся до конца дней. Чем не клеймо преступника?

– Уильям…

Ее единственный друг. Однажды она спросила его: «Как ты меня терпишь?» Он ответил: «Тебя нужно не терпеть, а любить». Они потом долго смеялись над этой шуткой. Уилл был единственным, кто понимал Агату. Никто, даже родители. Не настолько.

Противные пальцы сгибаются и разгибаются. Словно чужие. Не ее. С выступающими костяшками, натянутой белой кожей и черной кровью. Руки мертвеца. Руки убийцы. Агата всем сердце хочет верить, что с Уильямом все хорошо. Внутренности сжимаются от фантомной боли при мысли о страшном. «Не стоило его втягивать в это», – нашептывает разум. Но что сделано, то сделано.

– Уилл… выжил.

Голос звучит предательски слабо и неуверенно.

Все, даже самые незначительные, проекты отправились на проверку комиссии. Кроме одного. Цена сохраненной тайны оказалась намного больше, чем Агата могла себе представить. Ее руки. Его тело. Но лишиться многолетних трудов было куда страшнее. «Жертва Уильяма не была напрасной», – в очередной раз убеждает себя Агата.

Сейчас препарат у нее. Спрятан в надежном месте. Но что, если инспекторы догадались? Нашли улики в учиненном ею погроме или документы, не успевшие попасть под шредер. Один волосок, отпечаток пальца или высохшая капля слюны, и ее искаженная на тот момент ДНК станет решающим доказательством в деле запрещенных Нюрнбергским процессом экспериментов. Мать точно пойдет с ней за решетку, ведь она предоставляла материал для опытов. Отец с его «убийственными» темными делишками – туда же. Больше никакой науки. Вся семья МакГрегори дружно отправится отбывать пожизненный срок.

Нет. Нельзя дать подобным мыслям взять верх. Может быть, сейчас настал именно тот момент, когда она бессильна против надвигающейся судьбы. Но это не значит, что нужно опускать руки. Уилл выздоровеет. Они вернутся в лабораторию и снова будут работать. Как раньше. Вместе.

Он не простит.

Агата подрывается в кровати. Чужой голос разносится за окном. Отражаясь от стен и пустых улиц, он растворяется в сгущающихся сумерках. Она снова в своей комнате. В родительском доме. Здесь прошла половина ее жизни. Вторая – в лабораторных помещениях. Нередко ей приходилось там ночевать. Знакомые полки с книгами, зеркало в углу, ковер, пианино. Почему же у нее такое тревожное чувство?

Нет пути назад.

Вечный друг человека – солнце, скрываясь за облачными стенами, в последний раз осыпает город лучами света. Но вместо нежной пастели небосвод застилает густой красный оттенок. Он стекает по стенам, тянется по тротуарам, стучится в двери. Навстречу ему из домов выползают массы слепленных друг с другом трупов. Птицы, звери, люди. Их препарированные тела срослись в единую массу. Страдающие от боли и отчаянья, они тащатся по мостовым, сплетаются с другими бесформенными телами. Уродливые. Жалкие.

Как много крови ты пролила?

Снова этот голос. Не переставая вертеть головой в поисках источника, Агата нервно восклицает:

– Это цена науки. Нельзя добиться высоких результатов, ничем не жертвуя! Уильям это понимал. Мы с ним посвятили свои жизни открытиям. Когда он вернется, мы снова…

Хватит оправдываться!

В углу комнаты стоит фигура. Не узнать ее невозможно. Коротко остриженные волосы. Элегантное платье. Туфли на высокой шпильке.

– Ты… ты… Это твоя вина! Если бы ты не вмешалась, то ничего бы не произошло. Ненавижу!

Срываясь с места, Агата бросается к тени и бьет по миловидному лицу. Однако вместо нежной кожи кулак встречается с твердой поверхностью. Осколки стекла осыпают ошарашенную Агату, едва успевшую прикрыть голову. В зеркальном крошеве вместо ненавистного врага на нее взирают собственные отражения. По комнате эхом разносится противный смех. Он смешивается с воем существа, сотканного из сотни рук, лап, крыльев, зубов и глаз. Вместе образуют звучание, ужасно похожее на дребезжание скрипок. Мерзко вереща, они берут фальшивые ноты, перебивая друг друга и все громче и громче воспевая безумный хаос, невыносимо терзающий слух.

– Я не хотела, слышишь! Уйди! Оставь меня в покое!

Сердце бешено отсчитывает удары в груди, в голове пусто, в ушах звенит монотонное эхо крика, полного отчаяния и бессилия. Крик терзает тело и разум, в который раз вороша пыльные полки воспоминаний. Не в силах его терпеть, Агата закрывает уши руками. Под дьявольскую какофонию с потолка и стен, из окон и дверей, внутрь врываются кровавые потоки воды. Они вмиг наполняют собой комнату. Мощное течение сбивает Агату с ног. Легкие не успевают набрать воздух. Над головой смыкается кровавое месиво. Вязкая жидкость сковывает тело. Горы трупов, рвущихся внутрь, оказываются в комнате. Они хватают своими конечностями Агату и тянут на дно. Обрубки животных, сшитые воедино, с одинаковыми кошачьими мордами.

Агата в ужасе открывает рот. Крик отчаянья вырывается из груди. Но его, вместе с вязкой мутной водой, насильно заталкивают обратно в глотку. Заставляют давиться, захлебываться собственным безумием. Легкие сжимаются, из последних сил стараясь вытолкнуть воду. Глупое сердце ворочает кровь, не осознавая, что мозг почти умер. Тело погружается все глубже и глубже. На дно, вместе со своими творениями. В пучины отчаянья, страха и мерзлой тьмы.

– Агата, тебе снятся кошмары?

– Похоже на то, что у меня есть время спать?

– Я серьезно.

– Возможно. Почему ты спрашиваешь?

– Недавно я видел сон, как потерял тебя. Ты превратилась в венерину мухоловку[7]. Руки стали листьями, а голова – соцветием.

– Ужасная смерть. Всю жизнь питаться одними насекомыми. Уилл, ты ведь будешь меня подкармливать жареным беконом?

– Смейся сколько хочешь. Тогда я и вправду перепугался. Внутри все так сжалось. Окаменело. Я, наверное, должен был заплакать. Но не смог. Словно в сердце не осталось ничего, кроме пустоты. Будто ты была моими эмоциями. Моими страхом и радостью. Вместе с тобой умерли и они.

– Не понимаю, почему ты так беспокоишься. Это всего лишь сон. В конце концов, не тебе превращаться в растение.

– Знаю. Но это и страшно. Хуже, чем самому умереть – это созерцать смерть дорогого тебе человека, не в силах что либо сделать.

– Понятно…

– Агата, я не смогу вечно быть рядом с тобой. Поэтому пообещай унять излишнее любопытство и не влезать в истории. И не надо на меня так смотреть. Я прекрасно осведомлен о том, как ты сунула голову в пасть к крокодилу только потому, что тебе стало интересно, какая у него микрофлора глотки.

– Хорошо хорошо. Сегодня же куплю каску. Вдруг кирпич упадет с неба.

– Агата!

– Что, уже и пошутить нельзя? Ладно. Обещаю… Правда.

Глава 6

Чтобы черепа не повредились, когда закипит вода, Терри О’Малли плотно заворачивает их в марлю. Остатки мяса, кожи и шерсти уберегут драгоценные косточки от трещин, но не стоит надеяться только на них. Сваренные волокна мышц станут очень мягкими и податливыми. Закинув последний мешочек, Терри с раздражением поворачивается к окну. Вот уже пять минут когти большой серой кошки скребут по стеклу, издавая душераздирающие звуки. Терри кое как отмывает руки в самодельной мойке, даже не думая вычистить грязь из под ногтей. Затем проверяет кастрюлю с варящимися черепушками. Удостоверившись, что вода начинает понемногу закипать, Терри натягивает болотники – резиновые сапоги выше колена. Царапанье за окном стихает. Кошка спешно спрыгивает с поста. Она дождалась своего.

На комоде стоит зеркало, у которого откололась верхняя часть стекла, и отражает мальчика десяти лет.

Старый комбинезон и полосатая кофта с растянутым воротником век не видели ни утюга, ни стирки. Рваные, с пятнами грязи в некоторых местах, они идеально сочетаются с прической, больше похожей на несуразное гнездо или поношенный парик. Темно шоколадные всклокоченные волосы местами спутались в колтуны и крупными прядями спадают на уродливое лицо, заставляя Терри нервно убирать их за оттопыренные уши. Лишь пара металлических заколок с облупившейся краской пытаются удержать густой волосяной покров. Разноцветные браслеты с вплетенными в них искусственными камешками, кусочками битого стекла, каждый раз цепляются за спутанные патлы, яростно выдирая их.

Терри проверяет, крепко ли сидят сапоги. Пара капель слюны из уголка рта падает на резиновую поверхность. Выругавшись, он вытирает рукавом рот. Неправильный прикус постоянно доставляет ему проблемы. Вот и сейчас вязаная ткань цепляется за желтый клык, заметно выступающий из пухлых губ. Раздается треск рвущейся шерсти, и Терри в который раз произносит бранные слова, услышанные из уст мужиков на Площади Пяти Столпов. Требовательное мяуканье за дверью не прибавляет терпения. Сплюнув на пол скопившуюся слюну, он рывком распахивает дверь.

– Чего глотку лвешь, Шанель? Сказал выйду, значит, выйду. Я вон из за тебя кофту полвал.