А Карст – Warsword (страница 54)

Для героев была выделена отдельная палатка, натянутая из чёрной ткани и костей варанов. Внутри стояли низкие чаши с горящим углём, от которых шёл красный свет, превращая стены в живые тени. Там пахло дымом, горячим песком и чужой магией — всё напоминало, что они в сердце враждебной пустыни, среди ночных эльфов.

Клейя первой сняла доспех, сбрасывая с себя тяжесть железа, словно панцирь. Под ним она осталась в нижнем белье, её кожа была бледной, почти мраморной, а короткие белые волосы тускло блестели в красноватом свете угля. На теле не было ни следа загара, будто сама пустыня не могла коснуться её.

Батори последовала её примеру, сбросив одежду. Её кожа тоже была бледной, но оттенок отличался от кожи Клейи — мягкий, будто покрытый тенью. Рыжие волосы спадали на плечи, создавая контраст с холодом её обнажённого тела.

Авалон снял свои тяжёлые доспехи последним. Его длинные чёрные волосы упали на плечи, и под ними открылось тело, исполосованное шрамами. Каждый рубец говорил о пережитых битвах, о боли, которая стала его спутницей. Он не скрывал их — напротив, сидел спокойно, словно сам эти шрамы были его бронёй.

На тканом ковре посреди палатки стояли глиняные чаши с густым вином и еда, которой с ними поделились эльфы: сушёное мясо ящеров, чёрный хлеб, горькие плоды пустыни. Герои ели и пили молча, лишь изредка переглядываясь.

Огонь углей отражался в их глазах, освещая утомлённые тела, и даже в этой передышке чувствовалось — впереди ждёт война. Султан, демоны и ангелы, сама пустыня… всё это ещё только начинало свиваться в один кошмар, в котором им суждено сыграть свою роль.

Внутри палатки пламя углей светилось багровым, словно отражая их разговор. За тонкими стенами пустыня шептала ветром, но здесь, в тесном пространстве, царило напряжение.

Батори опустила взгляд, её рыжие волосы упали на лицо. Голос прозвучал низко, срывающимся шёпотом:

— Он идёт. Бог, которого я ненавижу, вторгается в этот мир. Я чувствую его дыхание за горизонтом. Он ведёт за собой полчища ангелов и демонов, и они идут не ради равновесия, а ради пожирания всего сущего. Я боюсь, что он окажется сильнее нас… и мир падёт.

Клейя положила ладонь на рукоять меча; белое каре вспыхнуло в красном свете.

— Ты — Мета, Батори. Не сосуд и не тень. Судьба отмечает тебя, а не его. Пока ты с нами, он не проглотит этот мир.Ты называешь его богом, но он лишь враг, как и все прочие. Ты боишься его силы, но это значит только одно — у тебя есть за что сражаться. И ты не одна.

Авалон сидел напротив, его длинные чёрные волосы падали на плечи, тень от них ложилась на лицо. Шрамы на его теле блестели в свете углей. Он сказал негромко, но его слова звенели уверенностью:

— Даже если он ведёт за собой ангелов и демонов, он не вечен. Ни один бог не вечен.

Сама судьба ведёт нас — и если мы трое собрались вместе, то это не случайность. Мы — те, кто должен встать у него на пути.

Батори подняла глаза. Её голубой взгляд был ещё полон страха, но в нём зажёгся отблеск решимости.

— Вы верите… что мы сможем остановить его?

Клейя кивнула.

— Нет. Мы знаем.

Авалон сжал кулак, и цепи в его доспехе тихо звякнули в темноте:

— Судьба уже выбрала нас. А теперь мы должны выбрать её.

Угли в чашах вспыхнули ярче, словно сами духи пустыни слушали их слова.

Тишина в палатке снова затянулась, нарушаемая только треском углей. Снаружи слышались крики ночных эльфов, переговаривающихся на своём языке, и глухое сопение ящеров.

Авалон сидел молча, опустив взгляд в чашу с вином, пока наконец не заговорил. Его голос был низким, будто он вытаскивал слова из самой глубины своей памяти:

— Когда-то у меня был брат. Не по крови, но ближе любого родича. Мы делили хлеб, битвы и клятвы. Я называл его своим щитом, а он меня — своим клинком. Но однажды… он пал. Его убил человек. Человек безумной силы.

Авалон сжал чашу так крепко, что глиняный край треснул.

— Я видел, он рухнул. Но лицо убийцы… — он закрыл глаза, и длинные чёрные волосы упали вперёд. — Я не могу вспомнить его. Сколько бы ни старался, оно ускользает, словно дым. Только силу помню. Силу, которая была нечеловеческой.

Он поднял голову, и в его взгляде не было ни ярости, ни слёз — лишь тяжёлый холод шрамов, которые он носил не только на теле, но и в душе.

— С тех пор я клянусь: кем бы ни был тот человек, или то, чем он стал… я найду его. И я сокрушу его своим клинком.

Клейя повернулась к нему. Её белые волосы блеснули в свете углей, голос был мягким, но твёрдым:

— Если он скрыт от твоей памяти, значит, он связан с судьбой. И ты встретишь его вновь.

Батори склонила голову, её голубые глаза горели в полумраке.

— Может быть, он тоже пешка этого бога, что идёт за ангелами и демонами. И если так — он падёт вместе со своим хозяином.

Авалон кивнул, и цепи его доспеха тихо зазвенели, словно подтверждая клятву.

После слов Авалона в палатке повисла тяжесть, будто даже воздух пропитался памятью о крови. Пламя углей трепетало, отражаясь на их лицах.

Клейя медленно провела рукой по лежащему рядом доспеху. Металл поблёскивал, но в её прикосновении не было тепла. Она нахмурилась и сказала тихо, с горечью:

— Эти доспехи… Я носила их долгие годы. Каждый шов, каждая пластина пропитаны чужой болью. Мне они отвратны. И этот меч… — её пальцы легли на рукоять огромного клинка, — он будто тоже жаждет крови, как зверь на цепи.

Она подняла голову, белое каре сверкнуло в красноватом свете углей. В её голосе не было колебаний, лишь решимость:

— При первой же возможности я их сменю. И доспех, и меч. Пусть судьба даст мне оружие, которое не будет тянуть меня в прошлое.

Авалон взглянул на неё долгим тяжёлым взглядом.

— Но пока они с тобой, — сказал он низко, — они служат не богам и не войне. Только тебе.

Батори слабо улыбнулась, в её голубых глазах блеснул огонь.

— Даже если доспехи и мечи несут боль, именно в твоих руках они становятся судьбой, Клейя. Не позволяй им править тобой.

Клейя кивнула, но пальцы её всё ещё дрожали на металле, словно она удерживала не оружие, а собственную тень.

Когда слова стихли, а угли в чашах начали остывать, герои улеглись на грубые ковры, расстеленные эльфами. За стенами палатки всё ещё слышалось сопение ящеров и шорохи пустыни, но внутри стало тихо, словно само время дало им передышку.

Клейя, улёгшись на бок, коснулась рукой ткани под собой и прошептала: — Мы идём против того, что сильнее всего, что когда-либо видел этот мир. Но всё равно… я чувствую себя не одна. Рядом с вами я впервые за многие годы могу назвать это словом… дружба.

Авалон, лёжа на спине и глядя в потолок палатки, тихо усмехнулся.

— Я забыл, что это значит. После брата я клялся, что никому больше не откроюсь. Но, похоже, судьба нарушила и эту клятву. Вы двое — больше, чем спутники в пути.

Батори повернулась к ним, её рыжие волосы разметались по ковру, голубые глаза блестели в полутьме.

— Я всегда боялась, что останусь одна. Что Мета — это проклятие, отделяющее меня от всех. Но с вами я не чувствую себя чужой. Я чувствую… что у меня есть семья. Пусть и не по крови.

Они замолчали, и в этой тишине было больше силы, чем в любых клятвах. Снаружи ветер бился о палатки, шуршал песком, словно проверяя их решимость. Но внутри трое воинов впервые позволили себе закрыть глаза в уверенности, что рядом — не просто соратники, а друзья.

И ночь пустыни укрыла их дружбу своим беззвёздным покрывалом.

Тишина в палатке становилась всё глубже, угли уже почти угасли, и лишь редкие всполохи бросали красный свет на их лица. Клейя и Батори говорили о дружбе, о том, что рядом они не одни. Авалон долго молчал. Его чёрные волосы падали на глаза, тень скрывала выражение лица.

Наконец он заговорил, и голос его был глухим, будто слова пробивались через толщу камня:

— Я уже говорил вам о брате. О том, кого я потерял. Но есть ещё кое-что. У меня были и другие братья. Те, с кем я делил клятвы, мечи, кровь. И они… предали меня. Каждый из них.

Он сжал кулак, и костяшки побелели, словно в них застыла вся его ненависть. — Один пал от руки врага, и это боль. Но предательство братьев… это рана, которая не заживает.

Клейя приподнялась на локте, её белые волосы блеснули в полумраке. — Авалон… и всё же ты с нами. Несмотря на ту боль.

Он посмотрел на неё. В его взгляде мелькнуло нечто тяжёлое, но не безысходное.

— Потому что вы — не они. И, как ни странно, я хочу верить, что вас я не потеряю.

Батори, лежавшая рядом, протянула руку и коснулась его плеча, её голос был мягким, но твёрдым:

— И не предашь.

Он кивнул. Долгая пауза, потом почти шёпотом добавил:

— Если это дружба… пусть будет так. Пусть судьба снова не заберёт у меня всё.

И только после этих слов он позволил себе закрыть глаза.

Ночь опустилась глубокой тьмой, и палатка погрузилась в сон. Авалон лежал на грубом ковре, черные волосы рассыпались вокруг головы, а дыхание стало ровным. Но сон пришёл к нему — не мягкий, а тяжёлый, словно сама пустыня вторглась в его разум.

Он стоял на бескрайней пустынной равнине, песок сверкал в странном полумраке. Перед ним стоял огромный мужчина. Его тело было как гора, мощное и угрожающее. В руках он держал голову брата Авалона. Лицо мужчины было скрыто тенью, как будто сама судьба запрещала видеть его истинное лицо.