А Карст – Warsword (страница 32)

— Ты опасна. Но в бою… ты надёжна.

Батори усмехнулась, вытирая кровь с губы.

— То же могу сказать о тебе, святая.

Авалон, глядя на них, только улыбнулся краем губ.

— Ну вот. Кажется, начинаем находить общий язык.

И именно там, среди тел когтей Ада и в мёртвых песках, зародилось то, что позже стало их **дружбой** — не простой, но настоящей, закалённой в крови и бою.

Огонь костра потрескивал в тёмной пустоши. Небо было густо усыпано звёздами, а вокруг валялись тела побеждённых когтей Ада.

Авалон сидел чуть в стороне, чиня свой доспех и проверяя механизм цепей. Батори, облокотившись на камень, держала в ладони маленькое пламя, лениво играя им, как будто сама решала — дать ему угаснуть или разгореться сильнее.

Клейя сидела напротив. Её бледные, стеклянные глаза смотрели прямо на Батори, но взгляд был не человеческий — он пробирал до глубины, как будто видел не тело, а душу.

— Ты спасла мне жизнь, — вдруг произнесла Клейя.

Батори чуть приподняла бровь и усмехнулась.

— А я думала, ты видишь во мне лишь угрозу.

— Так и есть, — честно ответила Клейя. — Но, может быть, именно эта угроза приведёт нас к победе.

Они замолчали, лишь костёр заполнял паузу треском веток.

— Мне не привыкать к ненависти, — тихо сказала Батори. — Всю жизнь я была одна. Но сегодня, когда ты шла рядом… это было новое чувство.

Клейя провела пальцами по рукояти своего огромного меча, задумчиво произнесла: — Я тоже всегда была одна. Для церкви я была святыней, орудием, но не человеком. Даже сбежав, я не знаю, кто я. Но рядом с тобой я почувствовала, что не одна.

Батори слегка смутилась, но в её голубых глазах вспыхнуло тепло. Она впервые за долгое время улыбнулась по-настоящему.

— Если даже святая говорит мне такое… может, мы всё-таки станем подругами.

Авалон, слушавший их разговор, усмехнулся и бросил в костёр сухую ветку:

— Я уж думал, вы перегрызёте друг другу глотки. Но, похоже, судьба решила иначе. Огонь вспыхнул ярче, и их трое на миг показались единым целым.

После долгих дней в пустынных горах, где каждую ночь им приходилось сражаться с тварями и чудовищами, они вышли к узкой тропе, ведущей вниз, в расщелину между отвесных скал. Там, среди серых камней и чёрного песка, раскинулся лагерь.

Факелы горели ровным светом, освещая палатки и шатры, выстроенные полукругом.

Воздух был пропитан ароматом трав и дымом от костров — непривычно мирным после долгих боёв. На сторожевых башнях, собранных из грубо сколоченных брёвен, дежурили ученики Учительницы — мрачные воины, закалённые в пустыне.

Их встретила тишина. Даже ветер стих, будто признавая власть того, кто правил этим местом.

— Здесь… — прошептал Авалон, сдерживая дыхание. — Здесь живёт та, кого ты называла своей Учительницей?

Батори шагнула вперёд, её голубые глаза засияли ярче от огней лагеря. Она ощущала знакомую ауру — древнюю, тяжёлую, как сама ночь.

— Да. Я чувствую её силу. Она ждала меня.

Клейя невольно положила руку на рукоять меча. Её стеклянные глаза всматривались в огни лагеря так, словно сквозь них она видела души людей, собравшихся там.

— Осторожнее, — произнесла она тихо. — Эти воины… их ауры не похожи на обычных. Они живут в вечной тьме и приняли её.

В этот момент несколько фигур в капюшонах вышли им навстречу. Один из них поднял руку, указывая на Батори.

— Она вернулась, — глухо произнёс он. — Учительница ждала.

И словно по команде лагерь ожил: факелы вспыхнули ярче, из шатров вышли ученики в чёрных доспехах, и над всем этим повисла странная тишина, будто ночь сама наклонилась к ним, желая услышать первый разговор с той, ради кого они здесь собрались.

Из самого большого шатра в центре лагеря вышла высокая женщина в длинных чёрных одеждах. На её лице скрывалась лёгкая маска из серебра, из-под которой сияли глаза — глубокие, как сама бездна. Её походка была величественной и спокойной, каждый шаг словно отзывался эхом по всей пустыне.

— Наконец, — произнесла она мягким, но повелительным голосом, — ты вернулась.

Батори замерла. Все её силы, вся жестокость и холодность в один миг будто растаяли. Она бросилась вперёд, почти как ребёнок, и обняла Учительницу. Впервые за долгое время её глаза наполнились слезами.

— Матушка… — прошептала она, дрожа. — Я пришла.

Учительница положила ладонь ей на голову, как мать, встречающая блудную дочь. В её движении не было строгости, только безусловное принятие.

— Я всегда знала, что ты найдёшь дорогу обратно. Ты выросла сильной… сильнее, чем я могла мечтать.

Авалон и Клейя наблюдали со стороны. Для них Батори всегда была воплощением ярости и тьмы, а сейчас она стояла в объятиях женщины, словно простая девочка, нашедшая дом.

Клейя нахмурилась и тихо сказала Авалону:

— Это… не похоже на то, что я ожидала.

Авалон кивнул.

— Она смотрит на неё не как на ученицу, а как на дочь.

Учительница, не отпуская Батори, подняла взгляд на них. В её голосе зазвучала тихая, но непререкаемая сила:

— И вы привели её ко мне. За это — благодарю. Но знайте… отныне вы связаны с её судьбой. И пути назад не будет.

Батори же в этот момент чувствовала только одно: тепло. Впервые за всё время её странствий она снова была «дома». Для неё Учительница действительно была матерью, единственной, кого она любила безоговорочно.

Учительница повела их в сердце лагеря — в шатёр, скрытый за чёрными занавесями. Внутри было совсем не так, как снаружи: воздух был густой от запаха ладана, свечи горели алым пламенем, а стены были увешаны древними знаками и орудиями, будто хранили память целой эпохи.

Она усадила Батори напротив себя. Авалон и Клейя остались в стороне, ощущая, что станут свидетелями откровения, не предназначенного для чужих ушей.

Учительница долго молчала, вглядываясь в лицо Батори. В её глазах было столько любви, но и невыразимой печали. Наконец, она заговорила:

— Ты должна знать правду, дитя. Твоя мать… она всегда хотела тебя. Больше всего на свете. Но её чрево было слишком слабо. Врачи говорили, что ребёнок не выживет, а если чудом выживет — умрёт сама мать.

Батори затаила дыхание. Слёзы начали предательски блестеть в её глазах.

— Тогда, — продолжила Учительница, и её голос стал низким, почти шёпотом, — к ней явился он. Люцифер. Но это был уже не тот владыка, которого воспевают легенды. Он был ранен, разбит, умирающий. Лишь осколок его сущности блуждал по мирам, и этот осколок предложил сделку.

Учительница наклонилась ближе, её слова звучали как заклинание:

— Он пообещал, что твоя мать родит тебя живой… но взамен он вложит часть своей души в твою. Часть тьмы, которая не умрёт, пока ты жива.

Батори дрожала. Её губы сжались в тонкую линию, глаза сверкали.

— Значит… всё это время… я не я? Моя ярость, моя жажда крови… всё это от него?

— Нет, — резко ответила Учительница, взяв её за руки. — Это от тебя. Ты — Батори. Его сила лишь дала тебе жизнь и оружие, но то, кем ты стала, выбирала только ты.

Батори не выдержала и всхлипнула, спрятав лицо в ладонях. Её плечи дрожали. Впервые она позволила себе быть слабой.

Авалон и Клейя стояли молча. Для них это было откровение: жестокая, непоколебимая Батори, что не знала страха, сейчас выглядела сломленной девочкой.

Учительница же обняла её, прижав к себе, и прошептала:

— Ты не проклята. Ты рождена судьбой. И то, что в тебе часть Люцифера… не клеймо, а ключ. Возможно, именно ты способна сделать то, что не смог никто — сокрушить бога.

В шатре повисла тяжёлая тишина. Только дыхание Батори и тихий шорох свечей нарушали её.

Учительница поднялась с места и, вытирая слёзы с лица Батори, сказала:

— Ты должна очиститься, дитя. Я обещала твоей матери, что защищу тебя, даже если сама заплачу за это жизнью. И я нашла способ.

Она достала из тайного сундука артефакт. Сфера — похожая на глаз. Полупрозрачная, словно внутри неё ворочалось пламя и тьма одновременно. Когда она загорелась алым светом, Авалон и Клейя невольно отшатнулись.