А Карст – Warsword (страница 20)

— Ты ещё нужен мне, еретик.

И забрала ещё тёплое тело Авалона прочь от площади, заваленной трупами.

Авалон резко вдохнул. Его лёгкие горели, но боли не было. Он лежал на деревянном полу, доски пропитались его кровью, которая уже почти высохла, но в теле не было ни раны, ни боли. Доспех, недавно пробитый насквозь, был цел, будто выточен заново; рядом — меч, ровный, без трещин.

Комната освещалась лишь слабым пламенем свечи. В углу, как статуя, стояла Клейя. Её белёсые глаза — пустые, мёртвые — были прикованы к нему, хотя Авалон знал: видеть она не может.

— Не бойся, ты не умер, — сказала она ровно, будто констатировала факт.

Авалон приподнялся, упершись в пол рукой, и сипло выдохнул:

— Как?..

Клейя сделала шаг, её силуэт дрогнул в свете свечи.

— У меня есть дар. Немногим святым он доступен. Я могу отматывать время… но только в малом диапазоне. Я вернула твой доспех, твой меч и твоё тело к тому состоянию, что было мгновение назад, до её удара.

Авалон вскинул брови и усмехнулся, горько, будто от боли, что жгла не плоть, а душу.

— Значит, ты играешь со временем… Интересно. Но зачем? Почему спасла меня?

Клейя склонила голову, её голос был всё так же холоден, но в нём чувствовалось напряжение:

— Во-первых, обвинения сняты. Я узрела истинного убийцу.

Во-вторых… — она замолчала на мгновение, — меня зацепил твой рассказ.

Авалон прищурился.

— Про епископа? Про то, что ты — марионетка, выращенная из крови и боли?

Клейя сжала губы.

— Именно. Если это правда… я не позволю такому человеку позорить имя Бога.

Авалон рассмеялся. Тихо, низко, с хрипотцой:

— Твой Бог — зло.

Её пальцы чуть дрогнули на рукояти меча.

— Помнишь, чем кончилось твоё предыдущее высказывание?

— Мы получили пизды от одержимой, — ухмыльнулся он. — Нет, глупец, я могла тебя убить. Так что помалкивай.

Авалон откинул голову к стене и посмотрел в её пустые глаза.

— Ты не понимаешь. Мой мир был разрушен вашим Богом.

Клейя молчала. На мгновение свеча дрогнула, и её лицо — холодное, безэмоциональное — вдруг стало похоже на лицо ребёнка, который впервые услышал страшную правду.

Ливень барабанил по крыше, но её голос пробивался сквозь шум, тихий и ровный, будто она говорила не с Авалоном, а с самой собой.

— Ты думаешь, я воительница Бога? — её губы дрогнули. — Нет. Я создана в подземельях собора.

Она закрыла глаза, и её лицо будто омолодилось, превратившись в испуганное лицо ребёнка.

— Нас было двадцать… маленьких, беспомощных. Нас загнали в каменный зал, где стоял бассейн. Вода в нём была холодна и солона, но самое страшное — это чаша, которую внесли священники. В ней плескалась смесь. Святой елей… и кровь демона.

Клейя крепко вцепилась в своё запястье, будто до сих пор чувствовала там ожог.

— Они заставили нас пить.

— Густая жидкость прожигала горло, распарывала лёгкие, — продолжала Клейя, и её голос дрожал. — Мы корчились, дети визжали, падали в судорогах на камни. Пол был залит блевотиной и кровью. Половина умерла в первые часы. Те, кто выжил, больше никогда не были прежними.

Она подняла ладонь, и на миг её кожа стала полупрозрачной, как стекло, сквозь которое мерцал огонь.

— Смесь демонической крови и святого масла не убивала окончательно. Она переплавляла душу. Нас называли святыми. Живым оружием. Псами церкви.

Она тяжело вздохнула и продолжила, уже глядя прямо на Авалона:

Её белёные глаза блеснули в темноте, отражая отблеск свечи.

— Я не ангел, не святой. Я ошибка. Оружие, выкованное в крови.

Но у Клейи в крови было нечто иное.

Когда её младенцем положили на алтарь и совершили ритуал, Эхосфера отозвалась сама. Потоки невидимой силы вплелись в её судьбу ещё до того, как демоническая кровь и святое масло коснулись её губ. Она не просто приняла чужой яд — она переплела его с силой за пределами человеческого понимания.

Так и появился её дар: манипуляция временем в малом радиусе. Она могла «отматывать» короткие отрезки назад — ломать оружие врага, а потом возвращать его целым, смертельные раны в себе превращать в порезы, смертельные удары — в промахи.

Церковь считала это «чудом». Епископы провозглашали её «знамением Бога». Но на самом деле, Клейя была отмечена Эхосферой с рождения, и её сила — не милость небес, а жуткий шёпот за гранью мира.

Клейя замолчала, её дыхание сбилось. Белёные глаза, пустые и холодные, впервые дрогнули — в них мелькнула боль, почти детская. Она сжала рукоять меча так, что костяшки пальцев побелели, и заговорила тише, почти шёпотом:

Клейя опустила клинок, и звон стали, коснувшейся пола, разнёсся по тёмной зале, словно печальный колокол. Её белёные глаза, всегда холодные и пустые, впервые дрогнули, и в них Авалон уловил нечто живое — страх, сомнение, надежду.

— Ты говорил… — её голос сорвался, — …что церковь делает из нас марионеток. Что мы — оружие, выкованное из боли и крови. Если это правда, я должна знать. Пусть даже истина сожжёт меня дотла.

Она шагнула ближе, опустив голову. Голос стал почти детским, беззащитным:

— Помоги мне, Авалон. Ты видел тьму, ты её пережил. Я — нет. Я всю жизнь верила, что служу свету. Но теперь… каждый раз, когда я поднимаю меч, я слышу шёпот: «Ты воюешь за ложь».

Авалон молча смотрел на неё, его пальцы сжались на рукояти цепи. В её словах он слышал отзвук собственной боли — того дня, когда понял, что его вера была предательством, а его долг — цепью, кованой не Богом, а людьми.

Он медленно выдохнул.

— Ты ищешь правду, — сказал он глухо. — Но правда — это не свет и не избавление. Правда — это рана, которая никогда не заживает.

Тогда пусть будет так, — прошептала Клейя. — Я готова носить эту рану.

Она подняла глаза, и в её взгляде впервые не было пустоты — лишь отчаянная решимость.

— Проведи меня к истине, паладин. Если мне суждено пасть — я паду, зная, что это мой выбор.

Войдя в зал богослужения, Клейя остановилась посреди мраморного пола, где клубился дым кадил. Под сводами играли отблески свечей, а сам епископ сидел на высоком троне, словно бог на пьедестале.

— Скажи мне, владыка, — её голос дрожал, но взгляд оставался холодным, — правда ли, что вся моя жизнь была ложью? Что ты использовал меня как орудие? И что мои родители… были убиты тобой?

Епископ приподнялся, его сутулая фигура вдруг показалась огромной в игре теней.

— В тот день, когда я нашёл тебя, дитя, я поклялся защищать тебя, как собственную дочь. Я кормил тебя, воспитывал, вознёс до святости… А ты отвечаешь сомнением? — он ударил посохом о камень, и гул разнёсся по залу. — Кто наполнил твоё сердце этим ядом? Назови его, и я потребую его наказания. Если же это сомнение родилось в тебе самой — покарай себя. Так велит Господь.

Клейя медленно обернулась к Авалону. Её лицо было бледным, но в глазах блеснула влага. Он молча покачал головой. Она поняла.

— Значит, это он, — сказал епископ, показывая на паладина. — Убей его, Клейя. Это не просьба, это приказ твоего отца.

— Клейя, не надо… — тихо выдохнул Авалон.

Девушка застыла. Несколько мгновений — словно вечность. Её пальцы дрожали на рукояти меча. А затем, с криком, будто вырываясь из самой себя, Клейя обнажила клинок и рванулась на него.

Авалон, стиснув зубы, отбил её натиск, но каждое столкновение отдавалось трещинами в его костях. Когда ему удалось обмотать её клинок цепью и вырвать из рук, он едва успел вдохнуть, как Клейя рванулась вперёд, и два её удара пробили его защиту. Хруст рёбер пронёсся по телу паладина, доспех треснул, и его тяжёлое тело вылетело наружу, разбив витраж, словно стеклянное сердце церкви.

Авалон, стиснув зубы, отбил её натиск, но каждое столкновение отдавалось трещинами в его костях. Когда ему удалось обмотать её клинок цепью и вырвать из рук, он едва успел вдохнуть, как Клейя рванулась вперёд, и два её удара пробили его защиту. Хруст рёбер пронёсся по телу паладина, доспех треснул, и его тяжёлое тело вылетело наружу, разбив витраж, словно стеклянное сердце церкви.

Он рухнул на мостовую, кровь смешалась с дождём, а цепи змеями вылетели за ним, унося меч Клейи. Сквозь боль он поднялся, перехватил оружие, теперь в каждой руке было по клинку — один тяжёлый, другой лёгкий, как тень.

— Ну, давай покончим с этим, — прохрипел он, сдерживая хриплое дыхание.