А Карст – Warsword (страница 17)

Введены ночные патрули: факелы и тяжелые сапоги слышны в каждой улочке, но люди прячутся — никто не хочет лишний раз объясняться с солдатами.

Появились тайные доносчики: власти обещают серебро за имя «тёмного», и потому теперь брат может выдать брата, лишь бы накормить семью.

Комендантский час: после заката улицы пусты. Но именно тогда на город опускается власть Совета — убийцы выходят из тени, а на стенах находят знаки, написанные кровью.

Жизнь горожанина стала двойной: днём ты вроде бы живёшь нормально — торгуешь, работаешь, молишься. Но ночью боишься даже свечу зажечь — вдруг увидят, и к тебе придут люди Совета.

Атмосфера города:

Улицы усеяны объявлениями о «суде веры» — завтра будут жечь ведьму, послезавтра вешать еретика.

Каждый день появляются слухи: «на западной окраине нашли демона», «совет готовит новый удар», «Дочь Бога идёт».

Люди уже не верят власти — рыцари кажутся такими же жестокими, как преступники. Одни боятся Совета, другие его боготворят — мол, «они сильнее ордена, значит, именно они нас защитят».

«Я закрываю лавку, когда солнце садится. Не потому что устал — я боюсь. Вчера соседа выволокли прямо с рынка, сказали: торговал для Совета. Его жену повесили. Никто не вмешался.

На площади инквизиторы жгут очередного культиста. Но кто знает, культист ли он? Кричит, что невиновен. Люди стоят, смотрят, молчат.

Я иду домой по тёмным улицам, где висят красные метки Совета. Слышу смех из переулка. Оборачиваюсь — глаза в тени, горящие, как угли. Я ускоряю шаг.

Я горожанин. Я живу между молотом и наковальней: днём орден жжёт моих соседей, ночью Совет режет моих друзей. И я не знаю, кто страшнее».

День в городе

Утро.

Площадь полна жизни: торговцы выкладывают яблоки и рыбу, дети бегают между лавками, монахи раздают хлеб нищим. Кажется, будто город живёт обычной жизнью.

Но стоит поднять глаза выше — и видно на стенах пригвождённых телами предателей, которых повесили ночью люди Тёмного Совета.

Полдень.

Власти устраивают показательные суды. На центральной площади инквизитор в алом одеянии зачитывает приговор. Рядом рыцари держат закованного мужчину. Его обвиняют в связях с культом. Толпа шумит, одни кричат «сжечь!», другие молчат. Пламя охватывает жертву.

Для многих это — зрелище, для детей — игра, для бедняков — напоминание: «сегодня он, завтра ты».

Вечер.

Лавки закрываются рано, окна ставнями перекрыты. В переулках начинают собираться люди Совета. Они раздают наркотики, собирают «дань», кто не заплатит — пропадает.

Ночью появляются кровавые знаки на стенах — символы, предупреждающие, что эта улица под их властью.

Если поздно вернёшься домой, рискуешь увидеть, как в подворотне совершается жертвоприношение.

За пределами города

Там совсем другая жизнь — дикость и мрак.

— Поля и деревни, что раньше кормили столицу, теперь пусты. Крыши домов обрушены, колодцы забиты трупами. Люди говорят: «там живут лишь мёртвые».

— По дорогам рыщут демоны Чернобога. Их называют «псы тьмы» — они почуют кровь за версту. Иногда целые караваны исчезают без следа, остаются только обугленные колёса.

— В лесах — звери-мутанты. Олени с лицами людей, птицы, что поют человеческими голосами. Говорят, это искажённые души, которые Чернобог впитал.

— Ночью небо разрывают огненные знаки. Колдуны-адепты Чернобога устраивают ритуалы. Их можно услышать за километры — хор из стонов, криков и рычания.

«Я ушёл из деревни после того, как ночью из колодца вылезли твари. Сначала мы думали, что это пьяные соседи, но у них не было глаз. Они бродили по улице и шептали чужими голосами.

Я спрятался в хлеву. Утром уже никого не было. Только коровы разорваны, дом пылает, а на дверях — знак, вырезанный когтями.

С тех пор я хожу один. В городах не принимают, говорят: от крестьянина пахнет болотом и смертью. Но в деревне больше нечего ловить.

Здесь, за стенами, каждое дерево может убить. Каждый куст шевелится. Даже ветер шепчет так, будто он живой».

Караван в пустоши

Утро начиналось мирно.

Караван выехал из ворот: десять повозок, набитых зерном и тканями. Возница по имени Савелий, простак лет сорока, крестился на герб над воротами и думал только о том, как бы вернуться с целыми руками и ногами.

— «Не смотри на висельников, — сказал старший караванщик. — Это напоминание, что мы должны быть послушными. Город живёт лишь потому, что подчиняется».

Савелий всё равно посмотрел. На башне качалось тело в чёрных одеждах, с вырезанным на груди символом Чернобога. Город праздновал победу над культом — но все знали: снаружи таких сотни.

Дорога уходила в густой бор. Сначала было спокойно: птицы щебетали, листья шелестели. Но чем дальше они заезжали, тем больше тишина давила.

Птицы замолчали. Деревья стали чёрными, как уголь, и их ветви напоминали когти.

— «Слышите?» — прошептал Савелий.

Из чащи донёсся низкий вой. На дорогу вышел первый оборотень. Его тело ещё хранило очертания человека, но лицо уже вытянулось в морду, а спина проросла костяными шипами. За ним показались ещё двое.

Караванщики достали копья. Но оборотни не спешили нападать. Они просто смотрели — глаза светились жёлтым огнём.

Когда все напряжённо ждали, сзади раздался треск. Из земли поднялись мертвяки — зомби, обугленные, с тлеющими руками. Они схватили заднюю повозку, валили лошадей.

Крик. Кровь. Оборотни рванули вперёд, и лес ожил.

Из деревьев вышло чудовище — древесный демон. Его тело состояло из стволов и сучьев, вместо лица — пустота, из которой веяло смрадом. Он схватил повозку целиком и, словно игрушку, швырнул её в болото.

Савелий заорал, бросил поводья и полез под телегу. Всё вокруг было адом:

— ржание коней, раздираемых когтями,

— вой оборотней,

— чавканье демонов,

— хруст костей.

Святой огонь засверкал только вдалеке — рыцари ордена света наконец пришли на помощь. Их мечи сияли, молитвы рвали воздух. Но когда они добрались, каравана уже не было. Лишь дымящиеся повозки и куски тел.

Савелий, весь в грязи и крови, выполз из под телеги. Увидев рыцарей, он завыл:

— «Вы опоздали! Их всё больше! Они повсюду! Даже лес живой!»

Но рыцари уже молча осматривали трупы. Они знали — караваны гибнут каждый день.

Город живёт, пока кто-то гибнет за его пределами.

• Год 3275, месяц Солнца

Ветер проскальзывал по её волосам, играя огненными прядями, словно пытаясь раздуть в ночи пламя. На её теле, бледном и холодном, звенели тяжёлые цепи — они ложились на кожу, как кандалы, и вместе с тем подчеркивали каждую линию её фигуры. Девушка была одновременно стройна, как изваяние богини, и мускулиста, как воительница, готовая разорвать врага голыми руками.

Обнажённость не делала её беззащитной — напротив, она придавала ей дикое величие, будто сама природа не осмелилась прикрыть это тело одеждой. В каждом движении сквозила сила, в каждом изгибе — гибкость хищницы.

Цепи звенели, отзываясь на её шаги, как зловещая музыка. Они не скрывали её — лишь подчёркивали то, что перед миром стоит не женщина, а пробуждённый кошмар в облике женщины.

Недавно она наткнулась на караван, который неспешно тянулся по пыльной дороге. Вначале люди не придали ей значения, решив, что это просто путница. Но стоило ей приблизиться, как воздух вокруг задрожал от исходящей от неё хищной энергии.

Лошади заржали, запряжённые возы пошли вразнос, в глазах купцов мелькнул страх. Её ярость, внезапная и беспощадная, обрушилась на них, словно буря: крики заглушались треском ломающегося дерева и звонким звоном рвущегося металла. Повозки разлетались в щепки, люди падали под её ударами, словно тряпичные куклы.

Среди этого хаоса одна смелая девушка выхватила клинок и бросилась на неё с отчаянным криком. Но её дерзость оказалась ничтожной. Одним стремительным движением рыжеволосая схватила её за горло, подняла над землёй и, не моргнув, пробила сердце рукой. Кровь хлынула ей на пальцы, и на лице появилась жуткая улыбка.

Караван перестал существовать. Лишь тишина и запах крови остались после её гнева.

Её пробудил от векового сна крепкий мужчина — послушник, рискнувший войти в склеп, где спала забытая рыжеволосая дева. Он был первым, кого увидели её глаза, и первым, чьё сердце перестало биться ради её жажды. Она прижала его к себе, вонзив клыки в шею, и сладкая, густая кровь потекла ей на губы. Его стоны быстро стихли, тело обмякло, а на лице одержимой появился румянец — она жила снова.