А Карст – Warsword : Trilogy (страница 38)

Он прищурился, и в его глазах зажглось холодное осуждение.

— Ты — испытание для меня, демон во плоти. Я вижу, как ты пытаешься посеять сомнение. Но знаешь что? Я лучше позволю своему народу пасть, чем отдам его в руки тьмы.

Эти слова ударили её сильнее любого клинка. Она сжала кулаки.

— Тогда ты погубишь не только себя, но и свой народ.

— Народ принадлежит Богу, — сказал он. — А не тебе.

Она резко моргнула, возвращаясь к костру. Пламя трещало. В её пальцах сжимался камешек, который она даже не заметила, как подняла.

— Упрямый старик, — прошептала она себе под нос. — Ты приговорил свою землю.

Огонь у лагеря трещал, но в её глазах отражались другие стены, другое пламя.

Она помнила, как ступила на холодный мраморный пол дворца. Высокие двери в тронный зал охраняли двое стражников в бело-золотых доспехах. Их лица были суровы, как сама вера.

— Никто не войдёт к Его Величеству без дозволения архиепископа, — отрезал один, опуская алебарду. — Особенно такие, как ты.

"Такие, как ты." Эти слова впились в неё хуже любого клинка. Она уже открыла рот, чтобы возразить, но другой стражник шагнул ближе, и в его глазах светилось отвращение.

— Здесь не место твари с проклятой кровью.

Она ощутила, как гнев закипает в груди. "Они даже не знают, зачем я пришла. Они даже не слушают."

Она глубоко вдохнула, и холодная тьма, словно живая, шевельнулась в её венах.

— Вы меня не видите, — прошептала она едва слышно.

Тени вокруг дрогнули, потянулись, и разум обоих мужчин затуманился. Их взгляды стали стеклянными, движения — медленными.

Один отступил в сторону, другой рассеянно кивнул, будто ей здесь самое место.

Тяжесть осела в сердце, когда она переступила через порог.

Она знала: если бы могла, обошлась бы без этого. Но вера этих людей была непробиваема, а времени у неё не было.

— Прости, — пробормотала она, возвращаясь в реальность, будто обращаясь к тем стражникам, которых уже никогда не увидит.

В городе на неё смотрели настороженно, но никто не осмелился поднять руку.

Толпа расступалась перед её шагами, словно сама улица боялась прикасаться к её тени. Торговцы отворачивались, пряча глаза, женщины хватали детей за руки и уводили в сторону, а нищие при её приближении резко находили силы подняться и перейти дорогу.

Она понимала, почему. Еретичка. Проклятая. Та, чьё имя шёпотом передавали в церкви после проповедей, как предупреждение.

Но был и другой страх — не только перед ересью. Люди чувствовали в ней что-то большее. Не просто девушку, а силу, которую они не могли ни назвать, ни измерить. В её взгляде мерцало пламя, в походке чувствовалась уверенность человека, которому не страшно умереть.

А ещё были слухи.

Кто-то говорил, что она способна призывать демонов. Другие — что в её венах течёт сама тьма, и стоит коснуться её тени, как она сожрёт душу.

И потому даже самые верные слуги церкви предпочитали обойтись без конфликта. Ведь одно дело слушать проповеди о еретиках, и совсем другое — встретить одну из них лицом к лицу.

Она чувствовала это. Их страх был для неё щитом, который позволил пройти прямо к сердцу Белоридии, к самому дворцу.

Рынок шумел, но когда она проходила по центральной улице, все звуки будто приглушались. Люди прятали глаза, отворачивались, кто-то спешно перекрещивался, но никто не осмеливался заговорить.

И вдруг — движение в толпе. Молодой фанатик, лицо его пылало ненавистью, схватил с прилавка камень и поднял руку.

— Еретичка! — выкрикнул он, замахиваясь.

Но камень так и не долетел. Его пальцы сами предали его: рука дрогнула, словно свела судорога, и с глухим стуком булыжник упал к его ногам.

В этот миг всё вокруг стихло. Даже торговцы перестали кричать свои цены. Люди смотрели то на него, то на неё — и понимали: это не просто страх. Это сила. Она не дала камню коснуться её.

Фанатик опустился на колени, бледный, задыхаясь, будто сама тьма обвила его горло. И тогда она повернула голову и посмотрела прямо на него — спокойно, холодно, без слов.

Толпа молчала. Никто больше не посмел пошевелиться.

Она пошла дальше, и рынок вновь ожил — но уже тише, осторожнее, словно каждый шёпот теперь звучал в присутствии не человека, а силы, с которой никто не хотел столкнуться.

Он вошёл в тёмный зал, где стены были покрыты тонкими узорами, похожими на ожившие тени. Лилит сидела на троне из чёрного камня, её рыжие волосы отливали кровавым огнём в свете факелов. Рядом в полутьме стояла Тиамат — бесшумная и неподвижная, как страж.

— Ты пришёл снова, — сказала Лилит, лениво склонив голову набок. — Не думала, что паладин в чёрных доспехах окажется таким настойчивым. Обычно мужчины уходят после первой встречи со мной. Впрочем... чаще уносят их.

Авалон остановился в двух шагах от тронного возвышения. Его доспехи тихо звякнули, но голос был твёрд:

— Нам нужна твоя помощь. Белоридия падёт под натиском Бога, если мы не объединим силы.

Она усмехнулась, закинув ногу на ногу.

— Помощь? Я могу раздавить целые армии демонов, но зачем мне это? Этот мир никогда не принял меня. Люди шепчут моё имя как проклятие, ангелы зовут предательницей, демоны — изгоем. Скажи мне, паладин, почему я должна проливать кровь ради королей и крестьян, которые мечтали бы видеть меня на костре?

Авалон сделал шаг ближе. Его голос был низким, почти шёпотом, но каждое слово звучало как удар молота:

— Потому что это твоя война так же, как и наша. Бог не остановится. Когда он закончит с нами, он придёт и за тобой. Ты — его дочь. Твоя измена болит для него сильнее любой другой. Если он уничтожит мир, то ты будешь первой, кого он вырвет из бытия.

В глазах Лилит мелькнул огонь — гнев или интерес. Она откинулась назад, провела пальцем по подлокотнику трона и прошептала:

— Опасный ход... играть на моей ненависти к отцу. Ты не так прост, как кажешься.

Тишину нарушил тяжёлый вздох Тиамат, но она промолчала.

Лилит поднялась и спустилась с возвышения, её шаги были лёгкими, почти скользящими. Она остановилась перед Авалоном, заглянув прямо в глаза.

— Хорошо. Я помогу вам. Но не ради твоего короля и не ради твоей церкви. Я сделаю это ради того, чтобы увидеть, как трещит по швам его трон.

Она улыбнулась — хитро, хищно.

— Но знай: всё, что я делаю, я делаю в первую очередь для себя. И однажды, паладин, я потребую расплаты.

Авалон выдержал её взгляд, не опуская глаз.

— Когда придёт время, — сказал он, — я буду готов.

Лилит засмеялась — звонко, как будто мир вокруг был всего лишь игрой.

На равнине, где небеса горели белым светом вторжения ангелов, раскрылся разлом. Из трещины, уходящей в бездну, вырвалось ревущее воинство. Демоны Лилит, порождённые её проклятой волей, хлынули в мир, словно тьма, выпущенная из сосуда.

Впереди шла Тиамат — исполинская тень с разорванными крыльями, которые уже были исцелены магией госпожи. Теперь они сияли багровым светом, как крылья летучей мыши из ада. Её рев прокатился над полем битвы, и легионы двинулись за ней.

Когти, копыта, пламя — армия демонов обрушилась на сияющие ряды небесного войска. Там, где ступала Тиамат, земля трескалась, поднимая из-под себя когтистые лапы и новые порождения. Ангелы пытались смыкать строй, но их копья ломались, мечи вырывались из рук — сама тьма сгущалась вокруг демонических легионов.

Огненные титаны вырывали из земли колонны пламени, разрывая небесных воинов на части. Рогатые чудища в чёрных латах пронзали их своими ржавыми клинками. Гибельные крики заглушались ревом тьмы.

А Тиамат сама ворвалась в ряды архангельской кавалерии. Одним ударом гигантских когтей она смела десятки, клыками разорвала золотого серафима и, подняв его тело, бросила в небо, словно издевательство над самим светом.

— Во имя Госпожи! — её голос гремел, будто сама бездна заговорила.

И тьма, ведомая Лилит через неё, действительно рвала армию Бога. Белый свет небес начал меркнуть, и в этой трещине между мирами становилось ясно: не только небеса умеют приносить ужас.

Подземелье было низким и душным. Каменные своды сочились влагой, лампы чадили, бросая неровные тени на лица людей, закутанных в серые куртки и плащи. Их глаза — усталые, ожесточённые, но горящие — обернулись на пришедшую.

Она ступала уверенно, хотя её глаза были пусты. Тишина сгустилась — никто не верил, что святую пустят к ним.

— Вы хотите свободы, — голос её был твёрд, но негромок. — Но Бог и его ангелы не знают слова «свобода». Они знают только «повиновение». Если вы не подниметесь сейчас, то завтра ваши дети будут молиться на цепи.

Старейшина подполья, седой человек с лицом, изрезанным морщинами, поднялся из-за стола. На миг он изучал её — будто хотел понять, не ложь ли это.