А Карст – Warsword Том 1 (страница 15)
«Да… Ты убил его».
Александор усмехнулся, но в этой усмешке не было радости. Только пустота.
—
«Вот и всё. Больше нет нас».
С этими словами он исчез во мраке, оставив за собой запах серы и пепла.
Так храм, где молились столетиями, был осквернён.
За убийство и святотатство Александора исключили из ордена. Но ему было всё равно. Слухи говорили: после той ночи его больше никто не видел.
Анастасия же, получив приказ старейшин, собрала своих адепток и покинула эти земли. Её лицо оставалось непроницаемым, но в сердце жила тревога: мир трещал, а их орден лишь гнался за тенями.
Ночью, когда она вернулась в свои покои, лунный свет озарял икону, перед которой она часами молилась. Лик святой женщины казался спокойным… слишком спокойным.
И вдруг тень шевельнулась.
Икона треснула. Из неё вытянулась когтистая лапа. За ней — рыло Джокера. Его пасть сияла белыми, нереально острыми зубами, глаза горели изнутри безумием.
Он шагнул из камня, как будто сама икона родила чудовище. Подкрался к спящей Анастасии. Его когти осторожно приоткрыли её губы. На миг он задержался, ухмыльнувшись.
А потом его тело растворилось в алом тумане, который рванулся внутрь её рта.
Свечи в храме погасли разом.
Анастасия стояла в пустынном храме. Своды уходили в бесконечную тьму, и только один луч лунного света падал на неё. Она была одета в белое одеяние матриарха, в руках держала чётки.
Она подошла к огромному зеркалу, стоявшему в центре зала. Его рама была из чёрного золота, усыпанного символами, которые шевелились, словно живые змеи.
В отражении — та же она. Те же волосы, те же зелёные глаза. Но вот губы её отражения начали растягиваться в широкую, нечеловеческую ухмылку. Зубы стали острыми, как лезвия.
—
«Ты молишься Богу… а я молюсь тебе», — прошептало отражение её же голосом, только искажённым, будто кто-то смеялся и рыдал одновременно.
Анастасия отпрянула, но её ноги приросли к полу. Она пыталась отвести взгляд, но зеркало манило.
Отражение подняло руку, и когти, длинные, чёрные, как из пепла, вырвались из пальцев. Оно коснулось стекла, и от прикосновения пошли волны, словно зеркало стало водой.
— «Ты уже моя, матриарх…» — улыбка стала шире.
И вдруг отражение переменилось. Теперь в зеркале был Джокер. Его лицо расколото трещинами, а изнутри сочился красный туман. Он вылезал из зеркала прямо к ней.
Она закричала, но вместо крика из её рта хлынул тот самый алый туман. Он заполнял зал, душил, сжимал горло.
Последнее, что она услышала — был её собственный смех, но не её голос.
Она проснулась в холодном поту, прижимая руки к груди. Комната была пуста, свечи давно догорели. Но в зеркале у изголовья кровати на миг промелькнула ухмылка.
Из воспоминаний Дмитрия
Александр шёл по следу Дмитрия. Не бежал, не спешил — шёл, и каждый его шаг отдавался в сердце беглеца, словно удар колокола. Он не был паладином, движимым долгом, и не был человеком, ведомым гневом. В его движениях не было ничего личного — только холодная игра.
Дмитрий знал это. Он слышал его шаги даже тогда, когда тот был слишком далеко. Он ощущал, как взгляд Александра пронзает его из-за углов, как шёпот чёрных крыльев обвивает его сны.
В глубине души Дмитрий готов был признать: **он не боялся Чернобога так, как боялся Александра.** Демоны обещали власть, кровь и силу, но Александр… он был чем-то иным. Он играл в охоту, и Дмитрий чувствовал себя не врагом, а зверем, которому дали убежать, чтобы потом насладиться его страхом.
Иногда, в краткие мгновения, когда тьма становилась плотной и каждый скрип ветки казался последним, Дмитрий слышал его голос. Он не говорил слов — лишь дыхание, насмешливое, едва уловимое, словно за спиной.
— Ты… хочешь убить меня, потому что я сделал Дионисия вампиром, да? — однажды прошептал Дмитрий, обращаясь в пустоту. — Но у тебя нет доказательств! Нет!
Ответа не было. Только тихий смех, беззвучный, внутренний.
И тогда Дмитрий понял: **Александр не искал доказательств. Ему не нужны были оправдания. Он хотел этого — потому что ему нравилось ломать.**
С каждым днём страх превращал Дмитрия в тень. Он отказывался есть, не спал, его тело дрожало, как у животного, затравленного псами. Даже слуги замечали, что господин шепчет во сне: *«Он здесь… он уже здесь…»*
И когда Александрова тень почти накрыла его, Дмитрий сделал то, чего не сделал бы никогда — он сдался.
Он пришёл к Анастасии, рухнул перед её ногами.
Глава 10
Год 3275, месяц Солнца
Авалон поднялся на очередной холм. До замка путь был ещё долгим, слишком долгим. Его ноги гудели от усталости, но он решил переночевать в пещере неподалёку.
Разведя костёр и постелив солому, он лёг, глядя на колышущееся пламя. Тепло пригрело его, и сон смежил веки.
Ему снился старый мир. Он снова был в сияющих белых доспехах. Рядом стояла Джозелин, нежная и любимая. Подруга Лия — в благородных латах рыцаря. Чуть дальше — пятеро братьев-паладинов у Золотого Креста. Посреди них — отец.
—
«Папа… прости…» — прошептал Авалон, бросаясь в его объятия. Слёзы текли по лицу. — «Мне жаль… что всё закончилось так».
—
«Сын мой, не плачь. Тебе ещё многое предстоит», — голос отца был мягок. Но в ту же секунду сияющий храм обрушился. Колонны треснули, витражи полыхнули огнём, и райский свет сменился пламенем ада.
Отец сгнил прямо в его руках, тело разлагалось, словно падаль. Джозелин исчезла, будто растворилась в дыму. Братья обернулись чудовищами — их крылья заслонили небо, а смех гремел эхом прямо в голове Авалона.
В мраке появился свет. Это была Лия. Она шла к нему в сияющих доспехах, держа клеймор.
—
«Лия! Сестра моя! Зачем всё это?!»
Она засмеялась — и через миг её тело исказилось. Белые доспехи сползли, кожа стала багровой, волосы — фиолетовыми, глаза — чёрными без зрачков. Перед ним стояла крылатая суккуба.
Авалон закричал — и проснулся, обливаясь потом.
Перед ним сидела обнажённая девушка.
—
«Не бойся… я потерялась. Мне холодно… согрей меня», — она протянула руки.
Авалон мгновенно выхватил меч и со всей силы ударил её, впечатав лицо в костёр. Пламя охватило кожу, и она взвыла нечеловеческим криком, исчезнув в темноте.
—
«Ты не в моём вкусе, нечисть», — процедил он.
Сон больше не пришёл. Он сидел у костра до рассвета, проклиная отца, молясь — и тут же отрекаясь от Бога.
В небе пронеслось что-то огромное, заслонив луну.
На следующий день он двинулся через высокую траву. Ветер рвал его плащ. Ночью он дошёл до леса гулей.
В кустах раздалось рычание. На него прыгнула самка-оборотень — огромная, с жёлтыми глазами. Она сбила его с ног, придавив грудью лицо, лишая дыхания.
Авалон выхватил кинжал и распорол её грудь. Оборотень завыл, откатившись назад, и вдруг превратился… в девочку лет четырнадцати. Она захлёбывалась кровью и шептала:
—
«Помоги…»