А. Фонд – Конторщица-5 (страница 15)

– Что?

– Ничего, это я так, – сказала я, – Всё сделаю как надо.

– И это, ты после работы можешь, – добавил Иван Тимофеевич, – там они в две смены работают.

– Хорошо, – сказала я и в трубке раздались гудки.

После окончания рабочего дня, я выскочила из депо сразу под рёв гудка, прыгнула в машину и покатила в сторону улицы Маяковского. Хоть Иван Тимофеевич и говорил, что можно в любое время, я решила «отстреляться» сразу. Быстрее возьму интервью – быстрее напишу заметку – быстрее освобожусь.

Здание номер восемнадцать было типичным блочным строением невыразительно-серого цвета. Над входом висел алый транспарант с надписью:

БОЛЬШЕ ОТЛИЧНЫХ ТКАНЕЙ СОВЕТСКОМУ НАРОДУ!

Рядом, на небольшой табличке значилось: «Ткацкий цех № 2 текстильного льнопредприятия 'Свободный пролетарий».

Я вошла на проходную, показала паспорт бодренькой старушке на вахте и, немного поплутав по коридорам, где на стенах висели любопытные плакаты, типа «Пятилетку в три с половиной года!» или «Пренебрегать овцой невыгодно и глупо: овца – и шерсть, и мясо, и тулупы!», нашла-таки искомый цех.

В большом помещении одновременно работали десятки ткацких станков, шум стоял такой, что приходилось перекрикивать:

– Кто у вас мастер-технолог? – спросила я высокую брюнетку в красной косынке.

– Я, – гордо ответила она.

– Я из нашей городской газеты, – представилась я, – давайте отойдем куда-то, где не так шумно. Я возьму у вас интервью. Это не займёт много времени.

При этих словах немного спесивое выражение лица девушки сменилось на доброжелательное, в глазах запылал восторг:

– Да, конечно! Давайте пройдём вон туда.

Мы очутились в небольшом подсобном помещении, куда не долетал адский шум от верстаков. Я начала интервьюирование:

– Расскажите о себе.

– Я сама из деревни Бязино, – чуть виновато скривилась девушка, – После окончания техникума легкой промышленности, я пришла сюда, на комбинат. Меня сразу поставили мастером, потому что я проходила здесь практику и хорошо себя показала. Потом вышла замуж, пошли дети, и мне пришлось перейти в рабочий класс. Я занималась снятием пуха с работающих прядильных станков при помощи особой электоиглы. И я обслуживала сперва по десять, а потом по четырнадцать машин одновременно. Сейчас дети подросли, и я опять стала мастером.

– И как? Вам нравится ваша работа? – спросила я, чтобы хоть что-то спросить. Объем работы впечатлял. Причем скучной работы, пыльной и с аллергенами.

Девушка что-то невнятно пробормотала.

– А о чём вы мечтаете? – спросила я.

– Хочу югославскую стенку, – скромно ответила она и я свернула интервью.

Аналогичная ситуация повторилась и с работницами. Удалось только выяснить, что красные косынки им выдают за особые успехи, типа знак отличия у них такой.

Я шла на выход среди этого царства ситца, сатина, фланели, бязи, сорочечной и махровой ткани, среди россыпей дамских рейтузов, береток, носков и кофт. Я задыхалась от пыли и почти оглохла от шума.

На выходе у проходной я вдохнула свежего воздуха, и тишина на улице показалась мне оглушительной.

За статью я не переживала, распишу так, что все будут думать, что здесь Эльдорадо, мне не сложно. Меня расстроило всё это суммарно.

Домой я вернулась в глубокой задумчивости.

– Лида, ты чего такая? – забеспокоилась Римма Марковна? Ты не заболела? Или на работе что?

– Да нет, всё нормально, – я рассказала о посещении ткацкого комбината и свои впечатления.

– Это ещё что! – хмыкнула Римма Марковна, – у них там как на курорте – тепло, чисто, зарплату платят, комнаты в общежитии дают. А вот я в юности, чтоб прокормиться, тоже в такой цех пошла. Только ткала я брезентовое полотно. Можешь представить.

Я не могла.

Вечером я сидела у себя в комнате за столом и писала статью в газету. В цехе я взяла некоторые документы, чтобы расписать статью. Среди них был журнал со списками работниц, кому предоставили комнату в общежитии. Я вчитывалась в написанные от руки строчки и среди фамилий обнаружила имя Веры, которая пыталась мне внушить, что она – это Лида.

Получается она не вняла угрозам Будяка и не уехала из города.

В то, что она отстанет от меня я не верила. Ей уже один раз удалось пошантажировать меня и на какое-то время это было успешно, поэтому она будет делать это раз за разом, в надежде на нужный результат.

Вот ведь засада!

Римме Марковне я решила пока ничего не говорить. Как-то так все складывалось, что жизнь сама меня подгоняла – «мол, пора ехать покорять Москву! Ты уже засиделась тут, Лида!». И я, незаметно даже для самой себя, засобиралась.

А на следующий день, прямо с утра меня вызвал Иван Аркадьевич.

Вся в непонятках, вроде же всё выполняю, работаю хорошо, я вошла в его кабинет.

– Лида! – воскликнул он, сердито нахмурив брови, – ну что у тебя всё время, как ни одно, то второе?!

– Что не так?

– Вот, полюбуйся! – он швырнул мне распечатанный конверт.

Недоумевая, я вытащила примятое письмо, вчитавшись в корявые строчки. Я присвистнула – писала мать Лидочки, Шурка. В письме она жаловалась, что я отбилась от рук, не выполняю свой долг перед престарелыми родителями, не помогаю, и просила повлиять и вернуть меня в лоно семьи.

Чертыхнувшись, я отбросила письмо на стол.

– Что будем делать? – спросил Иван Аркадьевич.

– Да что тут делать? – пожала плечами я, – послать их на три буквы и работать дальше.

– Не получится послать, – покачал головой Иван Аркадьевич.

– Почему это? – не поняла я.

– Во-первых, они прислали мне копию, а еще одно такое же письмо они послали в горисполком. Ты понимаешь, что это значит?

Я обречённо кивнула. Сволочная Шурка подсиропила мне на всю жизнь. Если там дадут ход письму, то на моей карьере можно ставить крест.

– А во-вторых, они – твои родители, – грустно сказал Иван Аркадьевич. – И так поступать с родителями нельзя.

– Иван Аркадьевич! – взвилась я. – Да они сами…

– Знаешь, Лида, – перебил меня шеф, – какие бы они у тебя ни были, они у тебя есть. А вот у меня – никого не было. Даже таких. Понимаешь?

– Я-то понимаю! Но они взяли по два гектара сахарной свеклы, хозяйство огромное. И всё, чтобы помогать Лариске. Это сестра. Их родная дочь. А я должна теперь ездить и пахать на их гектарах, чтобы все было Лариске.

– Я тебя понимаю и сочувствую, – кивнул Иван Аркадьевич, – но ты должна сейчас сделать две вещи…

– Что?

– Попробовать помириться с родителями и уговорить мать забрать письмо из горисполкома.

– Она не пойдёт на это, – понурилась я.

– Тогда у тебя нет выхода, – нахмурился Иван Аркадьевич. – Разве что попробовать съездить в горисполком и тихо порешать вопросы.

– У меня там есть знакомый, – сказала я со вздохом. – Товарищ Быков.

– Это хорошо, – согласился шеф, – далеко не последняя фигура там. Попробуй попросить его помочь. Но имей в виду, он-то может и порвёт это письмо. Но нигде нет гарантии, что твои родители не начнут писать выше. И тогда и тебе, и нам, и ему будет совсем несладко.

И я пошла к «опиюсу».

Глава 8

Лев Юрьевич обрадовался мне, как родной, и от избытка радости засветился, словно новогодний фонарик:

– Заходи, Лидия! – по-свойски сказал он мне и радушно махнул рукой по направлению удобного диванчика рядом с чайным столиком.

У меня в кабинете тоже такой диванчик стоял – в наследство от Урсиновича достался. Фишка этого диванчика была в его обманчиво благодушной мягкости. Когда женщина в юбке туда садилась, то её задница моментально «уезжала» вниз, а коленки оказывались наверху. Если юбка была не ниже колена, то ноги оголялись почти полностью. Я у себя в кабинете, естественно, любоваться чужими коленками не собиралась, поэтому использовала этот диванчик как дополнительную «полку» для папок и бумаг. Посетителей же предпочитала усаживать на обычные стулья.