А. Фонд – Конторщица-5 (страница 17)

– Давайте три, – механическим голосом сказала я (мысли были о другом), – я сейчас экзамены сдаю, как раз может пригодится для курсовой.

– Хорошо! – затрещало в трубке, – но я тебе не только потому звоню. Тут письмо пришло.

У меня сердце рухнуло вниз.

– Из деревни Красный Маяк, – продолжил добивать меня сосед, – я ракрыл и прочитал. Лида, у тебя будут проблемы. Мы не можем не отреагировать. Твоя мать оригинал в горисполком отправила.

– Я уже знаю, – безжизненным голосом сказала я.

– Не падай только духом, – попытался поддержать меня Иван Тимофеевич, – у тебя дисциплинарных взысканий нет, характеристика хорошая. Могут просто ограничиться воспитательной беседой и устным выговором.

– Сомневаюсь, – пробормотала в трубку я. Не с моим везением.

– Лида! – закричал сосед, пытаясь перекричать треск в трубке, – главное, не паникуй! Придешь домой – сразу зайди ко мне. Что-то придумаем!

Поблагодарив отзывчивого соседа, я опустила трубку на рычаг и приготовилась к худшему. Как раз в этот момент опять раздался стук в дверь.

На ватных ногах я побрела открывать дверь.

На пороге стояла Людмила и глаза у неё были по пять копеек, но только больше:

– Лидия Степановна! – пролепетала она и я поняла, что в депо «Монорельс» уже все знают и скрыть или замять инцидент не выйдет никак.

– Что?

– Вас в партком вызывают!

– Иду, – сказала я.

– Лидия Степановна! – добавила Людмила, – там такое было! Иван Аркадьевич ходил к ним ругался. Вернулся злой. Сейчас заперся в кабинете и никого не пускает к себе!

– Людмила, я иду, – стеклянным голосом повторила я, взяла себя в руки и пошла.

Партком находился в соседнем крыле, пришлось тащиться через весь двор, под взглядами вышедших на перекур коллег, которые само собой были в курсе дела. Но я была сегодня (как и всегда) в красивом платье, поэтому шла по замызганному внутреннему двору депо «Монорельс», словно получившая свой «Оскар» кинозвезда по красной ковровой дорожке где-то в Монако.

И жалящие любопытством взгляды меня только подстёгивали.

– Разрешите? – постучав, приоткрыла я дверь главной идеологической ячейки депо «Монорельс».

Секретарь парткома у нас был средних лет представительный мужчина. Он всегда держался немного отстранённо. В Партию я вступила недавно, чуть больше, чем полгода назад, так что пересекалась с ним пару раз, да и то, по официальным поводам.

Звали этого товарища Вениамин Сергеевич Колодный. И был он приземист аки гном и лыс, словно глобус. За сердитый нрав и мстительность, в депо «Монорельс» его боялись все и старались лишний раз не связываться.

– Подождите, – сурово ответил Колодный. – Вас позовут.

Ну ладно. Я закрыла дверь и дисциплинированно осталась стоять в коридоре.

И ведь он не занят, засранец. Я успела увидеть, что он читал книгу. Пухлый потрёпанный том он успел сунуть под стол, но я таки заметила.

Промариновав меня в отместку минут пять, Колодный, наконец, позволил мне войти.

– Лидия Степановна, – хорошо поставленным голосом сказал он, не предложив мне присесть. – На вас поступила жалоба. Вы догадываетесь от кого она могла поступить?

– Конечно, – не стала выкручиваться я, – пришло письмо из деревни Красный Маяк. Писала моя мать.

– Позвольте полюбопытствовать, а откуда вы это знаете? – прищурился Колодный.

– Так все депо «Монорельс» с утра гудит, – ответила я, и Колодный поморщился.

Ну, а что – получай, раз так. Если по правилам хочешь, то нужно в оба конца соблюдать.

Пауза затягивалась.

– Лидия Степановна, – продолжил секретарь парткома, постукивая карандашиком по столу, – расскажите об этой ситуации. Что стало причиной размолвки? Что вы такого сделали, что родная мать вынуждена писать нам? Причем не просто нам, на работу, а даже в горисполком.

Слово «горисполком» товарищ Колодный сказал немножко даже с придыханием.

Я знала таких людей. Еще в той, моей прошлой жизни, у нас на работе были конформисты, которые с таким же придыханием произносили слово «гендир». И шли к своей цели по головам. В принципе, как себя с ними вести, мне было понятно.

– Мать хочет, чтобы я помогала по хозяйству, – ответила я. – А чтобы выполнить всю работу, мне нужно уволиться с депо «Монорельс», поселиться в Красном Маяке и заниматься только тем, что помогать им.

– А на выходных помогать разве нельзя? – удивился товарищ Колодный.

Я перечислила всё хозяйство матери:

– Животных кормить нужно каждый день, не только на выходных. А коров еще и доить. И навоз чистить.

– Зачем им так много хозяйства?

– Они же помогают моей старшей сестре, – сказала я.

– А сестра родителям помогает?

– Сейчас нет, у нее неприятности в семье, муж в запой ушел. Она занимается воспитанием мужа.

Колодный еще немного побеседовал со мной, затем велел написать подробную объяснительную и принести ему завтра утром. Он сличит с письмом, затем будет создана комиссия, которая займется расследованием ситуации.

– А кто в комиссии будет? – спросила я, впрочем, даже не ожидая, что он мне даст ответ.

Однако он ответил (но лучше бы промолчал):

– Товарищ Иванов, товарищ Герих и я.

Я мысленно чертыхнулась. На объективное расследование я теперь не рассчитывала.

– И постарайтесь хорошо подготовиться, – напоследок сказал Колодный, после расследования будет партсобрание. Вопрос на контроле в горисполкоме.

На этом разговор был закончен.

Я устало откинулась на спинку кресла. Гудок проревел часа три тому назад, а я всё сидела, писала, формулировала, зачёркивала, переписывала, опять зачёркивала. И так бесконечно, по кругу.

Возле меня, у переполненной мусорной корзины, уже собралась горка мятой и рваной бумаги. А я всё никак не могла подобрать правильные слова.

Ну не знаю я, что мне писать! И как!

Объективно мать права, что пытается заставить общество принудительно вернуть блудную дочь в семью. Семья должна быть вся вместе. Но с другой стороны – разве же у нас крепостное право? Даже если откинуть то, что лично мне эти люди физически и духовно чужие, то с какой стати, я должна остаток жизни батрачить на посторонних людей, которые решили за мой счет повысить благосостояние своей старшей дочери?

Хочу я на это жизнь потратить?

Однозначно – нет.

Я перечитала строчки и, чертыхнувшись, что неубедительно, порвала листок и зашвырнула в мусорную корзину.

Трижды вдохнув воздух через стиснутые зубы, я волевым усилием заставила себя успокоиться и приступила к написанию объяснительной в миллион-тысячный раз.

Так, однозначно нельзя писать, какая Лидочкина мать меркантильный тиран и деспот на самом деле. Люди не поймут. Решат, что это я такая испорченная и быстренько меня осудят. Но и уступать тоже никак нельзя. А то на голову вылезут. Чем бы вся эта история не закончилась на работе, а возвращаться в Красный Маяк и общаться с этими людьми я больше не желаю.

Не знаю, что бы сказала мне настоящая Лидочка, но они мне – абсолютно чужие люди и изображать родственные отношения, чувствуя только раздражение, меня надолго не хватит.

Римма Марковна и Светка – моя семья. Они этому телу по крови чужие, но мне с ними легко и приятно. Даже постоянные интриги Риммы Марковны о том, как бы меня выдать замуж или хотя бы побольше накормить, выглядели сейчас невинно и мило.

Я вздохнула.

В точках бифуркации, которые частенько любит преподносить злодейка-судьба самое главное – изгнать страх. Потому что именно боязнь того, что потом будет, парализует все адекватные мысли и заставляет принимать неэффективные и часто вредоносные решения.

Поэтому, первое, что нужно делать в такой ситуации – это понять, чем всё может обернуться по самому плохому сценарию.

Итак, самое плохое, что может случиться, это когда меня сочтут во всем виновной (а Иванов и Герих вполне могут все устроить по самому худшему варианту, тут и гадать не приходится), исключат из Партии и уволят с работы (расстреливать они же меня из-за такой ерунды не станут, ха-ха).