А. Бенедикт – Маленькая красная смерть (страница 36)

Лайла спотыкаясь бежала прочь от дома, сжимая в дрожащих руках страницы.

Голос в голове кричал: «ВЕРНИСЬ!»

Был ли это один из её собственных летящих обрывков мыслей или голос автора? Лайла не знала.

Она вслух считала каждый свой шаг, чтобы заглушить шум.

— Тринадцать, четырнадцать, пятнадцать, шестнад…

«Я В ПОДВАЛЕ!»

Это была Кейти. Писательница. Её голос резонировал в Лайле на клеточном уровне. Этот голос всегда был там, приглушенно звучал в мешанине мыслей, но присутствовал постоянно.

«ПОЖАЛУЙСТА! ТЫ МНЕ НУЖНА», — Кейти звучала отчаянно, жалко.

— НЕТ!

Крик Лайлы спугнул ворону, которая с протестующим карканьем взмыла в небо. Казалось, это сработало — автор умолкла, словно прислушиваясь. Может быть, если Лайла будет комментировать каждое свое движение, у Кейти не будет возможности вставить слово, а если и будет — Лайла её не услышит.

— Я иду по траве, — орала она, — а теперь я на тротуарной плитке, которая треснула посередине, а теперь я снова на траве, которая слегка влажная из-за…

«СПАСИ МЕНЯ, СУКА!!»

Голос автора скрутил желудок Лайлы и сжал сердце; ей нестерпимо захотелось повиноваться — просто ради тишины, которая последует за этим. Но она должна была продолжать уходить. Каждый шаг на «бемби-ногах», ставших менее крепкими, чем час назад, казался ошибкой, но если она вернется в дом — это станет концом её истории.

Тропа через лес заросла и была чернее ночи: стена ежевики и жгучей крапивы в беззвездной пустоте. Ветки хлестали по лицу, совы кричали над ухом. Потеряв фонарик в переплетении лиан, Лайла продиралась сквозь чащу, её лицо было исцарапано и разодрано, как клочок бумаги. Боль помогала. Она была такой же реальной, как и всё остальное, и Лайла цеплялась за неё, как за источник света. Эллисон всегда была её маяком, указывающим путь, но теперь Эллисон исчезла. Эллисон была мертва. Эллисон никогда не жила.

Лайла вскрикнула — этот крик вторил воплю автора в её голове, — и бросилась глубже в лес. Пусть будет тьма.

В какой-то момент деревья расступились, пропуская её в сад Фарлинг. Лайла бежала к «Коттеджу в Нью-Форесте», огибая дом к передним воротам и тропе за ними. Ей нужно было что-то твердое. Что-то настоящее.

Добравшись до машины, она рухнула внутрь, сжимая пульсирующую голову ладонями, словно книжными подставками. Собранные страницы лежали у неё на коленях, как до этого кот Санктус; слова кружили в мозгу, впиваясь когтями в то, что делало её ею.

«ВЕРНИСЬ!» — визжала автор. — «ПРИДИ И ЗАБЕРИ МЕНЯ!»

Если Лайла не была реальной, как и Эллисон, то кто тогда был? Была ли реальна Грейс? Были ли реальны Тимоти и Эдит Уэллер? Что произошло на самом деле, а что Кейти выдумала, чтобы спастись?

Мысли Лайлы метались, перескакивая из стороны в сторону. А что, если я была права с самого начала и это изощренная мистификация? Что, если её заставляют сомневаться в собственном рассудке, ставят под вопрос сам факт её существования, чтобы показать дыру на месте её жизни — и всё это лишь для того, чтобы она перестала эффективно вести расследование? Возможно, интерпретация «Красной Шапочки» от убийцы — это газлайтинг сказочного масштаба.

Что появилось раньше: автор или сознание?

Медленно Лайла высвободила пальцы из волос и положила руки на руль, глубоко дыша, чтобы заставить паникующее тело расслабиться. Руки тряслись, в ушах звенело; её голова, всегда переполненная, теперь сбрасывала всё, что она считала истиной, на землю, которой она больше не доверяла. Она зажмурилась.

Но руль казался настоящим. Потертый шов, где она ковыряла искусственную кожу; серый налет грязи там, где руль скользил в руках; холод ночного воздуха через лобовое стекло. Всё это было осязаемо. Она могла держаться за руль, если больше не за что.

И другие детали тоже — бардачок, который не закрывался, потому что был забит непарными варежками (она твердо верила, что найдет им пару); стеклянный «назар» — синий глаз на брелоке, подаренный доброй соседкой-киприоткой для защиты от сглаза; коврик у педалей, заваленный пакетами из-под чипсов, обертками от пирожков, кофейными стаканчиками и бумажками от маффинов — неужели всё это было здесь только для того, чтобы она заметила это и напитала сюжет?

Но что, если перчатки были здесь только ради тематической связности (она пытается найти «пару» для своей потерянной части — Эллисон), а оберег от сглаза указывал на того, кто за ней следит — будь то Потрошитель Гримм или Кейти-создательница? Даже мусор на полу машины был типичным тропом «упорного детектива», остатками засад и бесконечных перекусов на ходу. Всё могло быть атрибутами вымышленной Лайлы.

Но даже если она вымышленная — она всё еще здесь. И она сопротивляется тому, чего хочет автор. Если решения персонажа определяют сюжет, может ли она делать выбор по собственной воле и изменить свою историю?

Зазвонил телефон — Ребекка. Лайла нажала «отбой». Раньше она никогда так не делала. Это не принесло облегчения, но напомнило ей, что она — инспектор.

Ладно. Я применю свой детективный ум. И если этот ум был создан Кейти, тем лучше — я пойму, как её переиграть.

Автор приглушила голос, пока Лайла была в машине, но теперь закричала еще громче:

«Я СОЗДАЛА ТЕБЯ, ЧТОБЫ ТЫ МЕНЯ СПАСЛА!»

Лайла привыкла к многослойному шуму. Попытка заглушить семь дорожек и сосредоточиться на одной была частью её жизни с СДВГ. Кейти не стоило делать Лайлу нейроотличной, если она не хотела, чтобы та думала иначе.

«У ТЕБЯ НЕ МОЖЕТ БЫТЬ СВОИХ МЫСЛЕЙ — ТЫ НЕ РЕАЛЬНА! НЕ СХОДИ С ТРОПЫ».

Лайла вставила наушники и включила «Mr Brightside» — песню, которая вышла, когда ей было за двадцать, но которая всегда напоминала об инди-дискотеках с Эллисон. Будь Эллисон рядом, они бы орали эти слова вместе. Песня о предательстве и раскрытой правде — чтобы заглушить истошный вопль собственной смерти. Значит, автор/убийца пытается сломать меня, говоря, что я не реальна, а Эллисон мертва. Что они придумали и Эллисон, и меня.

Если я не реальна, то что происходит сейчас?

Снова накатила паника, и, не думая, она завела мотор. Знакомый звук странным образом успокаивал, как мурлыканье кошки.

Снова звонок — на этот раз Джимми. Если она не реальна, то и он, скорее всего, тоже. Милый Джимми, с внешностью лабрадора и бьющим через край энтузиазмом, приносящий свет в любое место. Наивность, спонтанность и любовь к «Портсмуту». Характеристики, данные ему как художественному контрасту для неё, её напарнику. Он был слишком хорош, чтобы быть правдой.

Он за неё волновался, а она была ужасным другом. Она даже не знала, чего он хочет от жизни. У него даже не было жизни, и от этой мысли её подташнивало. Нажав кнопку на руле, она сбросила вызов.

Прибавив громкость The Killers, она громко запела, пытаясь перекричать свои мысли. Дома, деревья и пони проносились в свете фар — были ли они лишь набросками для декораций, призванными придать реализма абстракции, или она сама была лишь деталью? Кейти написала Лайлу только для спасения, но насколько реален остальной мир? Лайла прожила в Нью-Форесте всю жизнь, но жил ли этот лес без неё?

Ключ оказался в дверном замке прежде, чем она осознала, что доехала до дома. Коврик всё еще был грязным с тех пор, как она вернулась из несанкционированного похода в лес за уликами и натоптала в прихожей. Энни наверняка пожалуется на это. Им давно пора устроить «совет жильцов»; Лайла не помнила, когда они в последний раз сидели за кухонным столом и составляли список дел, на которые потом обе забивали. Заняться чем-то обыденным и нормальным — вот способ прийти в себя. Вряд ли можно чувствовать себя нереальной, когда решаешь, чья очередь прочищать унитаз.

— Энни? — позвала она, слыша, как её голос отдается эхом в коридоре. Сожительница не откликнулась; ни запахов еды с кухни, ни звуков сверху.

Обычно Энни сейчас была бы дома, готовясь к смене в больнице, где она работала фельдшером-лаборантом, набирая флакон за флаконом крови. Может, она еще спит, отдыхая перед выматывающей ночью.

Лайла поняла, что на самом деле почти никогда не видит Энни. Иногда они оставляли друг другу записки с приветствиями. По крайней мере, ей так казалось.

Чувствуя, как сжимается грудь, Лайла вспомнила занятия по медитации, которые Ребекка организовала для команды после их последнего крупного дела. «Сосредоточьтесь на чувствах», — говорила им инструктор в кашемировой шали и с фиолетовыми волосами. «Погрузитесь в ощущения в кончиках ваших пальцев».

Лайла ощущала деревянные перила, слегка теплые, с пятнами краски, которую она любила отковыривать, как болячки. Она также ощущала занозу в указательном пальце. Её отпечаток чесался от желания выковырять щепку и выпустить её на волю.

На мгновение ей стало спокойнее от того, что это сработало — она не думала о своей нереальности. А потом, конечно, она начала думать о своей нереальности. По крайней мере, когда она поговорит с Энни, она почувствует, что существует — хотя бы в сознании Энни.

Когда Лайла поднялась на площадку, дверь в комнату Энни была закрыта. Та любила уединение — Лайла не помнила, чтобы когда-либо заходила внутрь. За дверью было тихо, но это не было чем-то необычным: в отличие от Лайлы, которой нужны были подкасты или старое радио, чтобы слышать чужие голоса вне собственной головы и притворяться, что она дружит с ведущими, Энни, похоже, предпочитала тишину.