Зураб Авалов – Присоединение Грузии к России. История сближения полуфеодальной страны и могущественной империи. 1801 (страница 6)
С юридической точки зрения интересно, что царь Грузии получает в Персии титул вали и выдвигается, таким образом, на одно из первых мест среди вассалов короны[23]. Modus vivendi, установленный Аббасом, носит характер договорный, обоюдный (pacta conventa, как выражается Крузинский).
Едва ли есть надобность в кратком обозрении касаться этих pacta conventa, так как, каково бы ни было юридическое положение вещей[24], спокойствием Грузия наслаждалась лишь урывками – почти вся первая треть XVII столетия (о которой идет речь) наполнена войнами, исключавшими нормальное течение дел. Правило «winter anna silent leges» получало в тогдашние времена не какой-либо узкий, а самый общий смысл.
Итак, если оставить в стороне случаи оккупации страны и управления через персидских чиновников, а также периоды длящихся смут и борьбы, когда тщетно было бы разбирать, где право и где факт, и ограничиться обрисованной выше эпохой царей-мусульман, то мы найдем, что Грузия образует привилегированное вассальное владение, связанное по отношению к сюзерену-шаху верностью и обязательством уплачивать дань и служить войском. Во главе страны, по общему правилу, лица, принадлежащие к национальной династии, снабженные надлежащей инвеститурой и отправляющие все отрасли управления. Они принимают (хотя бы наружно) ислам. Надзор за царями, конечно, усиливается или ослабляется в зависимости от личностей и обстоятельств.
Иногда он равен нулю, иногда же проявляется в резкой форме назначения конкурирующего правителя, частичного вмешательства из Испагана и т. д. В связи с этим надзором стоит и занятие гарнизонами цитаделей; им, с одной стороны, дополняется надзор и гарантируется (другой такой гарантией являются заложники) соблюдение status quo, с другой стороны, это есть пользование территорией вассального государства в интересах (военных) сюзерена. Политическое значение этих гарнизонов – не только удержание в повиновении Грузии, но и наблюдательная роль в сторону Турции, от которой часто можно было ожидать наступательных действий. Впрочем, стремление обеспечить себя со стороны Турции и, позже, России было главным интересом, ради которого Персия добивалась управиться в Грузии, интересом, за который пришлось расплачиваться последней.
Что указанное выше соотношение подвергалось частым колебаниям и нарушениям как с одной, так и с другой стороны, это совершенно очевидно да и естественно, если принять во внимание, сколько весят рознь религиозная, национальная и шаткость общественного строя, вместе взятые. Благодаря этой пестроте и путанице общая характеристика поневоле выходит гибкой, допускающей много оттенков и отклонений.
Глава третья
Между Персией и Россией
Но для того чтобы сложившиеся между сюзереном и невольным вассалом отношения, pacta conventa, были бы прочны и жизнеспособны, им недоставало – помимо их шаткости, невыгодности и унизительности для Грузии – еще одного чрезвычайно важного условия, оценка которого приведет нас к новой цепи вопросов.
Как ни велико и разносторонне было влияние Персии на грузин, следы которого очевидны на их языке, литературе, нравах, обычаях, вещественной культуре, административных порядках, для полного слияния и сближения с Ираном (или, вернее, для установления такой связи, какая существовала между другими его частями с целым) недоставало религиозного единства.
Персия не умела или не успела уничтожить христианство в Грузии. В самые худшие времена там было достаточное количество лиц, закоренелых в православии, и этот источник мировоззрения, если не очень богатый, давал, во всяком случае, мерило для оценки мусульманства, его приверженцев и политических явлений, им окрашенных.
В самом общественном строе Грузии было более чем достаточно данных для противодействия всяким властным попыткам, все равно, исходили они от персидских или грузинских монархов. Но по отношению к Персии центробежные силы осложнялись еще рознью религиозной и национальной. Напротив, при существовании такой розни цари грузинские даже в рамках вассальной зависимости, даже руководясь интересами более династическими, чем национальными, найдут всегда возможность в своем стремлении прочь от Ирана опираться на религию и национальность. При условиях общественного развития и силах Грузии стимулов этих недостаточно для политики успешной, достигающей желанных результатов, но их достаточно для политики неудачной, кончающейся катастрофами, политики, которая продлит агонию, разобьет планы Персии и даст затем повод России серпом православия пожать обильную жатву политических успехов и приобретений.
Нам предстоит рассмотреть в самых общих чертах некоторые эпизоды этой политики, представителями которой со стороны Грузии являлись не раз люди большого ума и энергии, как Вахтанг VI, Ираклий II. Достаточно поверхностное ознакомление с той эпохой, чтобы видеть весь ужас и трагизм условий, в которых эти люди жили, и не только жили, но деятельно заботились о благе родины, занимались литературой, десятками лет стремились к осуществлению поставленных задач и не боялись рисковать всем.
Несчастье их заключалось в том, что политические задачи, над разрешением которых они трудились, требовали средств и сноровки XVIII века, а в их распоряжении были люди и технические приемы XII или XIII веков – или хуже того. Сами же они при всем их православии были пропитаны насквозь той самой культурой, с которой желали порвать, то есть персидской.
Не укладываясь в рамки Востока, в поисках самостоятельности, Грузия могла успеть в борьбе с сильнейшим врагом лишь при условии культурного перевеса, то есть, точнее, при наличии более высокой военной и правительственной организации. А этого-то и не было. Она боролась с врагами их же оружием, но более слабым, как сколок слабее первообраза, и уступала им в численности[25].
Мы сказали, что грузинские цари вели свою, самостоятельную политику, обреченную на неудачи. Одним из лозунгов этой политики, наиболее чреватым неудачами, было искание покровительства России.
При давних сношениях Грузии с Россией попытки опереться на нее так естественны, что не требуется объяснений по этому поводу. Мы опускаем все эти бесконечные посольства XVI–XVII веков с обменом громоздкими подарками и тяжеловесными грамотами, посольства, черепашья медленность которых изводит даже теперь всякого, кто знакомится с ними.
Мотивы сближения Грузии с Россией определились с самого начала и не менялись до самого конца XVIII века. Жалуются на притеснения «агарян», просят пушек, просят пороха, просят знаний – и не даром, а ценою подданства, ценою «службы» под высокой рукою московского царя с готовностью платить дань.
Существо этих просьб стоит в полном соответствии с нуждами Грузии. Искание протектората является естественным следствием желания сохранить хотя бы неполную самостоятельность при невозможности обходиться собственными средствами.
Вассальная зависимость, против воли навязываемая Грузии державами враждебного Востока, – это та форма, которой Грузия рада бы была в своих интересах связать себя по отношению к державе единоверной и дружественной, какой была Россия.
Схема отношений в общих чертах уже выработана была жизнью и знакома Грузии из горького опыта с Турцией и Персией. Теперь она желала облечь в эту форму связь, не злой судьбой навязанную, а добровольно избранную.
Такова позиция, занятая Грузией с самого начала ее сношений с Россией, позиция, с которой она, по существу, не сходила до самого последнего момента. Это в равной мере касается всех царей, владетелей, всех естественных и импровизированных представителей[26], устами которых Грузия заявляла свои нужды.
Со стороны России до XVIII века участие проявлялось преимущественно в ободрениях, подарках, религиозных экспедициях в целях укрепления и очищения веры, а также в соответствующем восполнении царского титула. Россия тогда еще только подходила – хотя и прочными, московскими шагами – к Прикавказью. Христианские царства Грузии еще не могли интересовать ее иначе как издали[27].
Но все же умные московские политики умели приласкать, обнадежить и приучить грузин видеть в русских единоверцев-покровителей. Плоды московской политики сказались уже при дипломатах в немецком платье.
К идее протектората возвращались неоднократно позже и с той и с другой стороны. Но когда политические виды, открывавшееся с упрочением в Закавказье, прояснились, когда к гигантскому хребту, дотоле заветному, и к Каспийскому морю Россия подступила во всеоружии средств, доставляемых методической дипломатией и регулярным войском, словом, когда могущественная реформированная Россия приняла по силе политических обстоятельств дела Грузии к ближайшему рассмотрению, не протекторат уже, а инкорпорация показалась России более подходящей формой, не единение, а соединение или, еще лучше, присоединение оказалось результатом векового исторического процесса.
Предвосхитив таким образом то, что нас ожидает впереди, мы вернемся теперь к первой четверти XVIII века, к Персидскому походу Петра Великого и его политике в отношении грузин.
Конечно, в кратком очерке уместны лишь наиболее существенные для нас черты этой военной и дипломатической – и скорее дипломатической, чем военной – кампании великого монарха.