Зоя Воскресенская – Девочка в бурном море (страница 13)

– Странно, – передернула плечами журналистка. – Мы располагаем точными данными.

– Вероятно, из ненадежного источника, – высказала предположение мама.

– Из немецкого женского журнала.

– Я так и полагала.

Чтобы переменить разговор, журналистка спросила:

– Вы, как видно, интеллигентный человек. У вас есть профессия?

– Да, я врач, – ответила Елизавета Карповна.

– Врач? – удивилась дядететя. – Значит, у вас есть капиталы?

– Нет, – улыбнулась мама. – Когда я училась – получала от государства стипендию, немного зарабатывала уроками.

Дядететя прищурилась.

– Вы хотите сказать: за то, что вы учились, платили не вы, а платили вам?

– Вот именно. Я знаю, это удивляет многих иностранцев. В некоторых странах на врача нужно учиться десять лет и платить профессорам за лекции, за сдачу экзаменов, за пользование лабораториями, анатомичкой. Для этого надо быть состоятельным человеком.

– Благонадежный человек может получить ссуду в банке, – добавила журналистка.

– Я это знаю, – спокойно ответила мама. – За эту ссуду врачи расплачиваются всю жизнь и поэтому вынуждены брать большие деньги с пациентов.

– Вы хотите сказать, что берете с ваших пациентов меньше?

– Нет, в нашей стране лечение бесплатное.

Журналистка иронически улыбнулась.

– Я хотела вас спросить, что вы думаете об исходе войны, кто победит, но едва ли я получу от вас беспристрастный ответ, – заметила журналистка и сердито перечеркнула в блокноте все, что успела записать. – Так со мюккет! [1] – с трудом раздвинула она в улыбке губы.

– Вар со гуд! [2] – весело ответила мама.

Фру Седерблюм, видя, что гости собираются расходиться, взяла маленький поднос и стала обходить дам. Женщины раскрыли сумочки, достали конверты.

– За каждый кусочек торта или кекса прошу оторвать сто граммов хлеба, – сказала хозяйка.

Все стали отрывать крохотные талончики на хлеб.

Антошка показала маме три пальца.

Одна дама забыла свои карточки дома и была очень смущена.

– Завтра мы увидимся с вами на выставке, – сказала она хозяйке, – и я непременно принесу. Фру Седерблюм кивнула.

– И кстати, – обернулась к гостям дама, которая забыла карточки, – на выставке, говорят, будут представлены последние работы Его Величества. Каждое рюэ, которое выткал Его Величество, – это настоящее произведение искусства. Очень рекомендую посетить выставку. Вы будете очарованы.

Елизавета Карповна и Антошка распрощались и вышли на улицу.

Антошка глотнула свежего воздуха.

– Мама, что такое рюэ, которые делает король?

– Это яркие пушистые коврики из шерсти.

У витрины

Мама с Антошкой спешили в пресс-бюро. Теперь они работают там каждый вечер. Взявшись за руки, перешли сквер.

Швеция не воюет, но признаки войны, в оцеплении которой находится страна, видны повсюду. Бросаются в глаза белые щиты с синими стрелками, на которых чернеет слово «Шюцрум» – «Бомбоубежище». На углу каждого квартала под нарядными вывесками магазинов строгая синяя надпись: «Раппортстеле» – «Командный пункт противовоздушной обороны», и над ней мигает синяя лампочка, прикрытая сверху колпачком. Вдоль тротуаров, где всегда были яркие кусты роз, грядки тюльпанов и гвоздик, сейчас цветет белыми и сиреневыми цветами картошка. Все скверы завалены дровами. По тротуарам цокают деревянными башмаками женщины.

Вышли на ярко освещенную Кунгсгатан. Вдоль улицы громыхают автомобили с уродливыми прицепами – газогенераторами – и с мешками дров и угля на крыше. У выхода из ресторана стоит дама в вечернем платье, рядом ее кавалер – грузный швед в цилиндре и во фраке; он открыл люк газогенератора, кочережкой помешивает угли. Летят золотые искры, и за ними вырываются синие языки пламени. На бензине ходят только дипломатические машины, и даже к королевскому автомобилю прицеплен для видимости газогенератор.

У Швеции нет своей нефти, нет угля, газа, а морские пути блокированы войной. И ежедневно страна сжигает в топках заводов и паровозов, в газогенераторах автомобилей гектары леса. Война, в которой и не участвует Швеция, слизывает огненным языком роскошные тенистые леса, оставляя голые валуны, унылые пни.

И как знак прошлого, довоенного времени, разноцветными огнями горит реклама. А небо над городом зияет черной пастью.

Елизавета Карповна и Антошка быстро пробираются в медлительном потоке толпы. На углу улицы у большой витрины собралась публика. За зеркальным стеклом десять живых девушек. Все одинаково одеты в черные юбки, белые блузки, все одинаково причесаны, на всех черные туфли на высоком каблуке. Только на кармашке блузки у каждой вышит свой номер. Девушки улыбаются, медленно поворачиваются, как манекены, чтобы их можно было лучше рассмотреть. Одна из них будет счастливицей. Одну из них изберут мисс Лучией – самой очаровательной девушкой Швеции. Она поедет по городу в фаэтоне, запряженном белыми лошадьми, и мэр города вручит ей ожерелье, а девять девушек снова вернутся к прилавкам магазинов, в швейные мастерские или сядут за пишущие машинки.

Швеция не воюет. Она может избирать очаровательную мисс Лучию.

Антошке все девушки показались совершенно одинаковыми и все красивыми, и она не могла решить, которая же лучше.

– Вот уж никогда не согласилась бы вертеться в витрине всем напоказ, как заводная кукла, – сказала она.

Мама улыбнулась. Антошка никогда и не могла бы попасть в число десяти – нос слишком короткий, глаза большие, широко расставленные, правое ухо чуть оттопырено, и худышка она ужасная – ни одно платье на ней красиво не сидит. Толстая только коса. И все равно милее дочки для мамы быть не может.

– Быстрее, быстрее, нас, наверно, уже ждут, – торопит мама.

Но вот снова людской поток встречает на пути преграду. У витрины германского турбюро собралась толпа. Автомобили без устали гудят, осторожно объезжая ее посередине улицы. Витрина турбюро ярко освещена: она не зазывает теперь совершить увеселительную поездку в Третий рейх, ее задача – устрашать шведских обывателей. С начала войны в ней почти ежедневно менялись карты «завоеванных» фашистской Германией стран. Карту Польши сменяли карты Дании, Норвегии, Нидерландов, Бельгии, Югославии, Франции, Греции. 22 июня 1941 года в окне появилась огромная карта Советского Союза. Черная тень каждый день перемещалась с запада на восток, покрывая собой значительные пространства Советского Союза. Зарвавшиеся фрицы поместили затем в своем окне карту земного шара, и почерневшие от заштриховки страны наводили ужас на шведских обывателей. Швеция выглядела крохотным островком. Черная тень приблизилась к Москве и там застыла. Стремительный бросок фашистских армий кончился.

Сегодня гитлеровцы выставили в витрине огромные фотографии. Над ними горит неоновая надпись: «Зверства русских».

Антошка в ужасе вскрикнула. На фотографиях горы трупов женщин и детей. Прямо на Антошку смотрит недетским, полным ужаса взглядом малыш, прижавшийся к груди мертвой матери. Старик сидит, опираясь на клюку, возле дымящихся бревен – это все, что осталось от его жилища. Обгорелые остовы домов гневно глядят с фотографий пустыми глазницами окон. В центре витрины большой портрет фюрера с младенцем на руках. В толпе ожесточенно спорили.

– Вот они какие, русские! – кричал молодой швед в коричневой рубашке. – Подумайте, господа, что делают большевики с цивилизованным миром!

– О благородный фюрер, – воскликнула дама в ярко-голубом шелковом пальто, – как он нежно прижал к себе малютку! Это так символично!

– Может быть, мадам, вы поищете в горе трупов мадонну, из рук которой вырвал ваш фюрер младенца? – студент в белой шапочке, с которой на плечо свисала черная кисть, метнул злой взгляд на сердобольную даму.

– Русские – варвары! – продолжал выкрикивать молодчик в коричневой рубашке.

– Замолчи, гитлеровский выкормыш! – хрипло крикнул высокий худой человек в роговых очках. – Я поляк, бежал с германской каторги. Я знаю это место. Эта фотография растерзанных людей сделана в варшавском гетто. Я сам видел эти горы умерщвленных гитлеровцами людей. Немцы похваляются собственными зверствами!

Антошка схватила маму за руку. На мраморный цоколь дома ловко вскарабкался юноша в клетчатой рубашке, в брюках-гольф. Он откинул прядь светлых волос со лба.

– Люди, клянусь вам, это наша деревня Лидице, уничтоженная фашистами. – Чех показал на фотографию: на развалинах домов, как кладбищенские кресты, торчали печные трубы и вздымали к небу обгоревшие сучья толстые стволы деревьев. – Нацисты уничтожили всех жителей этой деревни.

– Я – серб! – Мужчина с ярко-черными глазами встал спиной к витрине и раскинул руки. – Я свидетельствую – это все злодеяния самих фашистов.

– Господи, – крестилась старая шведка, – неужели ты так несправедлив, что не знаешь, кого покарать?

– Кого же, по мнению почтенной фру, должен покарать Господь Бог? – прошипел шведский фашист.

– Убийц! Будь они трижды прокляты! – старуха стукнула палкой о тротуар.

– Смотри, – прошептала Антошке Елизавета Карповна, – вон там, внизу, в самом углу, фотография развалин. Видишь в дыму силуэты? Это наш Харьков, мой родной город… Что сделали немцы с нашим прекрасным городом!

На цоколе здания, поддерживая друг друга, стояли француз, датчанин, норвежец, бельгиец… Все они, гневно жестикулируя, каждый на своем языке говорили шведам о бедствиях, которые принес с собой фашизм. Не все понимали их, и не все старались понять. Многие торопились уйти. Они предпочитали не знать, что творится за пределами их страны. Они были нейтральны.