Зоя Баркалова – Горяйновы. Последний поклон (страница 5)
Дети пошли один за другим. Первым родился Павел в 1913 году. Потом были и другие дети, умершие в младенчестве.
Свёкор и свекровь очень любили Настю, не могли нарадоваться на невестку. Бабушка рассказывала: бывало, идут они в воскресенье на ярмарку, купят гостинцев – а свёкор тайком сунет ей пряники под подушку, сюрпризом.
Но жизнь сладкой не была. Большое хозяйство: лошади, коровы, быки, овцы, козы, птица. А потом случилась беда – свекровь Варвара пошла доить корову, и её хватил удар. Девять лет бабушка Настя ухаживала за лежачей свекровью. И никогда не роптала.
Она была человеком редкой доброты – таким, кто способен согреть всех вокруг.
После смерти жены Филипп Иванович так и не женился. Односельчане прозвали его Одиноким, а потом и всю семью стали звать Одиноковыми.
О том, что отец был дворянином, мама узнала ещё в советские времена – тихо, шёпотом. Об этом ей сказала тётя Таня Киндякова, мать того самого Киндякова, у которого после перестройки в Павловске появились магазины «Пчёлка» и «Тысяча мелочей».
В те годы о дворянских корнях лучше было не знать. Потом и другие родственники подтвердили это, уже после смерти бабушки и дедушки. Мама рассказала мне – тоже почти шёпотом.
Тогда я не поверила. Думала, путают дворянина с кулаком.
И лишь совсем недавно то же самое сказала Мария Михайловна Цыбина, старейшина рода. Я начала искать корни – и нашла.
Оказалось, всё просто, давно известно и всегда было рядом.
Мой дед, Василий Филиппович Горяйнов, родился 27 февраля 1893 года в селе Гнилуша Павловского уезда Воронежской губернии. Женился он, по всей видимости, в 1912 году – потому что уже 2 марта 1913 года родился его старший сын Павел.
По рассказам бабушки Насти я знаю, что дед был на трёх войнах. Как она говорила – воевал в германскую (Первую мировую), Гражданскую и Великую Отечественную. Так уж, видно, было определено Богом: основные тяготы жизни ложились на плечи мужчины – он и пахарь, и воин.
За долгие годы существования Гнилуши её мужики не раз вставали на защиту Отечества. Не миновало село и Гражданской войны – самой страшной из всех: когда мужик пошёл на мужика, брат на брата. Красные и белые разделили не только страну – каждую семью, каждый двор.
По всей видимости, уже в 1914 году дед ушёл на Первую мировую. Потом была Гражданская. Василий Филиппович стоял за советскую власть. Где именно служил – не знаю. Но знаю другое.
Пока дед был в армии, к бабушке – тогда ещё совсем молодой женщине – повадился ходить один односельчанин по прозвищу Чулок. Он пытался ухаживать за ней. Бабушка, женщина набожная и скромная, возмущалась до глубины души и гнала его прочь. А Чулок, по рассказам селян, был ведьмаком и наслал на неё «килы» – гнойники по всему телу.
Бабушка написала письмо мужу, рассказала о своей беде. И дед каким-то образом сумел на несколько дней вырваться домой. Он пришёл к Чулку и сказал коротко и жёстко:
– Снимай наговоры. Иначе убью. Ты меня знаешь.
Чулок поверил. Болезнь снял. Бабушка поднялась. И всё то время, пока она выздоравливала, дед был рядом с ней.
Вся семья жила в родовом доме Горяйновых в Гнилуше. Дом был дубовый. Он, слава Богу, жив до сих пор и, кажется, простоит ещё не одну сотню лет.
В доме было две большие комнаты:
кухня – с русской печкой-кормилицей, и зал.
В зале, в святом углу, стоял огромный, почти двухметровый дубовый стол. По обе стороны – углом – тянулись деревянные лавки, сходясь как раз в красном углу. Там висели иконы, покрытые вышитыми рушниками. У стены стоял большой сундук с льняными рубахами и цветастыми платками – почковыми. На стенах – фотографии: дед в солдатской форме, детские портреты.
Фотографии, к сожалению, не сохранились. Во время эвакуации их закопали в землю вместе с первоклассным дедушкиным инструментом, подушками и перинами. Когда вернулись – ничего не нашли. Видно, нашлись предприимчивые люди…
В кухне стояла родительская кровать с пуховой периной и большой подушкой во всю ширину. Накрывали их рядюшками. В углу висел поставец для соли, сахара, чая и спичек. Вся мебель была сделана дедушкой.
Полы – из широких сосновых досок, натёртых до жёлтого блеска красным кирпичом. На полу – самотканые половички. Селяне соревновались друг с другом, стараясь нарядить избу красивее.
Дети сидели за столом на крепких дубовых лавках, а родители – на стульях. Я их помню: круглые, со спинками, под венские. Дед сделал их сам.
Чай, заваренный душистыми травами, пили из огромного медного самовара. Мама рассказывала, что в трёхлетнем возрасте схватила самовар за краник и потянула на себя. Кипяток облил грудь, плечи, живот, руки. Родители схватили ребёнка и повезли за семь километров в больницу. Следы ожогов остались у мамы на всю жизнь.
Я помню этот самовар. В 1974 году, когда родители перекрывали дом шифером, мы с младшей сестрой Любой залезли на чердак и нашли его. Дед Трофим показал, как чистить медь. Мы долго тёрли бока самовара, пока он не засиял. Но практического применения не нашли – и он снова отправился на чердак, где и достался новым хозяевам.
Бабушка пекла высокий круглый хлеб в русской печи. Терла свёклу, тыкву, добавляла вишню и варила варенье – деревенские сладости.
Зимой ткала холсты из конопли, пряла пряжу. Коноплю срезали, сушили, выбивали семечки, замачивали, снова сушили, мяли, толкли, чесали – и только потом начинали прясть. Холсты ткали рулонами по 10–20 метров. Весной их вымачивали и сушили на траве до белизны. Зимой из них шили рубахи и простыни.
Бабушка вышивала крестиком и гладью подзоры, наволочки, рушники. Особенно наряжали избы к Пасхе и Троице – престольному празднику Гнилуши.
Дед шил обувь, выделывал кожу, делал бочки, телеги, арбы, вёдра, тазы. Во дворе стояли огромные сараи, была и столярная мастерская с отличным инструментом.
В огороде сажали картошку, тыкву, коноплю, огурцы, горох, помидоры. В саду росли яблони, сливы, вишни, тёрн. Всё солили и мочили в больших бочках, хранили в глубоком круглом погребе с «рукавом».
Когда фруктовые деревья обложили налогом, сад пришлось выпилить – под слёзы всей семьи.
Печь топили кизяками. Заготавливали их весной: месили навоз, формовали, сушили, складывали «ёлочкой», потом «пятками». Зимой кизяки горели жарко и долго держали тепло.
Позже родовой дом перевезли в Павловск. Он и сейчас стоит на Петровской площади в первозданном виде – его так никто и не перестраивал.
Рядом жила семья двоюродного брата деда – Михаила. Хозяйство у Василия Филипповича было крепкое. Бабушка рожала почти каждый год, ухаживала за парализованной свекровью. Жизнь была тяжёлой.
Во время коллективизации вошли в колхоз. Всё хозяйство дед сдал туда. Работал кладовщиком-учётчиком, был мастером на все руки.
В голодные тридцатые годы, благодаря деду, выжили две семьи – он кормил свою многочисленную родню и семью двоюродного брата, ежедневно вынося из амбара по полведра чечевицы, из которой варили суп и кашу.
Женские судьбы рода
Если присмотреться к истории нашего рода внимательнее, становится ясно: его держали женщины.
Мужчины уходили – на войну, на дорогу, в работу, в смерть.
А женщины оставались. С детьми. С домом. С памятью.
Они редко выбирали свою судьбу. Но почти всегда несли её достойно.
Варвара – прабабушка, жена Филиппа Ивановича, – родила шестерых детей. О ней известно немного, но достаточно одного факта: после неё остался крепкий, многочисленный род. Значит, была сильной. Другими в те времена просто не выживали.
Её дочери понесли дальше не только жизнь, но и характер рода.
Анна Филипповна – баба Нюра – была худенькой, хрупкой, тихой. Она жила как будто за чьей-то спиной: сначала в родительском доме, потом за мужем. За Трофимом Еськовым она действительно жила «как за каменной стеной».
Но когда этой стены не стало, мир оказался слишком жёстким. Дом перестал быть домом, родные – родными. Она прожила сто один год, но последние годы – не там, где хотелось бы. И в этом – одна из самых горьких женских судеб рода: долгую жизнь прожить не значит прожить её спокойно.
Анастасия Павловна, нянька Настя, была другой. Крупная, статная, сильная – настоящая русская женщина. Та, что и коня удержит, и дом сохранит. В её жизни было много боли: гибель сына, увечье брата, одиночество старости.
Она знала, как держаться, как выживать, как не сломаться. Но даже такая сила оказалась бессильной перед человеческой корыстью. Дом, завещание, дорога в дом престарелых – и здесь судьба повторилась.
Татьяна, сестра моего деда, прожила жизнь в заботах о большой семье. Шестеро детей – это целый мир. Она не оставила после себя громких историй, но оставила людей. А это, пожалуй, главное, что может сделать женщина в роду.
Елена вышла замуж, родила пятерых детей. Один из сыновей погиб на фронте – и эта утрата навсегда осталась в семейной памяти. Женщины редко говорят о таком вслух. Они просто продолжают жить, словно боль – это ещё одна обязанность.
Прасковья, Нина, Антонина, Фрося…
Женщины нашего рода умели подхватывать чужих детей, воспитывать племянников, заменять матерей. Они умели быть опорой не только своим, но и тем, кого жизнь оставляла без защиты.
Даже когда судьба складывалась тяжело, они оставались гостеприимными, тёплыми, открытыми. К ним ехали – за помощью, за поддержкой, за надеждой. И двери их домов были открыты.