Зоя Бахтина – Женщина, которая умела летать (страница 19)

И в этих словах было не осуждение – а недоумение человека, который видит перед собой свет и не может поверить, что кто-то смог от него отказаться.

Дима мечтал о Полине.

Может быть, сам себе в этом не признавался.

Но мечтал.

Где-то глубоко, между строк, между смехом и лёгкими историями о других женщинах – жила эта тихая мечта.

Он боролся с ней, как с собственными тенями.

Полина стояла на кухне, убирала тарелки, а он играл с малышом.

Она что-то рассказывала – о детях, о жизни, о планах – но сердце её било чуть быстрее.

Она так соскучилась по нему, по его голосу, по этой живой энергии, которую он приносил с собой, словно солнечный луч.

А он, Дима, чувствовал к ребёнку особенную, необъяснимую связь.

Подбрасывал его, слушал смех и, может быть, впервые за долгое время ощущал, что такое настоящая, чистая любовь – без ожиданий, без условий.

Он понимал: неизвестно, когда они встретятся снова.

И потому его глаза светились так ярко, будто он хотел запомнить каждый момент, каждое дыхание этого вечера.

Запомнить её дом, её тепло, её детей – и ту тишину, в которой жила его душа рядом с ней.

Он уехал, но ненадолго.

Как будто сама Вселенная не позволяла им надолго расставаться.

Вскоре он позвонил, его голос был живой, как огонь в камине:

– Я в городе с друзьями. Хочу тебя с ними познакомить. Можно?

– Конечно, можно, – ответила Полина, и в её голосе прозвучало то едва уловимое волнение, которое всегда появлялось при мысли о нём.

В этот вечер дети были у бабушки – редкий дар тишины, как будто само время решило приостановиться ради них.

– Но у меня совсем ничего нет в холодильнике, – смутилась она.

– Ничего. Ты какое вино любишь?

– Я не знаю…

– Тогда выберу сам, – ответил он.

– Я люблю полусладкое, – добавила она тихо.

Он приехал – с друзьями, с шумом, с жизнью, с тем особым светом, который всегда приносил с собой. Один из друзей был очень юн, глаза блестели азартом и наивностью, второй – степенный, будто мудрость и усталость мира собрались в одном человеке.

Полина удивилась: какие разные, какие интересные у него друзья.

Когда она стояла на кухне, нарезала сыр, двигаясь легко и немного рассеянно, он молча наблюдал за ней.

Его взгляд был пристальным, внимательным – тем самым, от которого по коже будто пробегает ток. Он оглядел её сверху вниз, прищурился и произнёс тихо, будто самому себе:

– Ты какая-то совсем другая стала.

Полина замерла на мгновение, нож завис в воздухе.

Эти слова коснулись её не как комплимент, а как вопрос.

Неуверенность, хрупкая и тонкая, словно стекло, скользнула внутрь.

Рядом с ним она часто теряла почву под ногами – то ли от силы его энергии, то ли от того, что видела в его глазах собственное отражение, обнажённое до самой сути.

Наверное, я просто не восстановилась после родов, – подумала она, опустив глаза.

Он смотрит на мою фигуру, замечает перемены…

Но он стоял всё там же, и в его взгляде не было осуждения – лишь какое-то странное, глубокое узнавание.

Он видел не форму, а суть. Не тело, а душу, в которой происходило тихое преображение.

А она – всё ещё не верила, что в его «другая» слышится восхищение, а не сомнение.

Потом вдруг сказал:

– Ну хватит уже суетиться. Ты устала. Присядь.

Эти слова будто остановили время.

Полина замерла, ведь совсем недавно, накануне, он говорил ей:

«Я очень сложный человек в быту. Со мной невозможно ужиться».

И вот – этот же человек, тот, кто сам называл себя трудным, проявил такую нежность, такую тихую заботу, словно противореча всему, что когда-то говорил.

Она ничего особенного не делала – просто резала сыр, ставила тарелку.

А он – запереживал, что она стоит, пока остальные сидят, и мягко усадил её рядом с собой.

– Зачем ты поставила бокалы? – вдруг спросил он, усмехаясь. – Вкуснее пить из горла. В этом жизнь. Я научу тебя.

Он открыл вино, протянул ей бутылку, и они чокнулись не стеклом, а самим дыханием вечера – двумя глотками, двумя мирами.

Они пили прямо из бутылки – и в этом простом действии было что-то первозданное, дикое и свободное.

Эту традицию Полина запомнила навсегда.

Потому что в тот миг она вдруг почувствовала вкус жизни.

Настоящий. Без условностей. Без приличий.

Он учил её этому – дышать, чувствовать, жить и просто быть.

А потом они вдруг заговорили о детях.

Так, будто само небо направило разговор туда, где живёт настоящая любовь.

В голосе Полины зазвучала особая нежность – та, что рождается только от материнства.

Дети были её вселенной, её сутью, её дыханием. Они были всей её жизнью.

Старшего она называла своей душой – таким же глубоким, духовным, осознанным, чувствительным, творческим.

Он словно чувствовал мир иначе – не глазами, а сердцем.

Иногда его слова были настолько мудры, что казалось, говорит не ребёнок, а древний светлый дух, пришедший напомнить ей о Боге внутри.

А младшего она звала своим сердечком – таким же горячим, темпераментным, жизнерадостным и щедрым на любовь, как её собственное сердце.

Он жил искренне, смеялся от души, и в каждом его движении было солнце.

– Один – твоя душа, другой – твоё сердце, – тихо сказал Дима.

– Ты разделилась на двоих, чтобы видеть себя со стороны.