Зот Тоболкин – Лебяжий (страница 38)
Струя не текла... сколько ее ни ждали.
Мурунов и Лукашин оказались правы. Как показала геофизическая проверка, наклонный ствол прошел в каких-нибудь двух метрах от аварийного. А осыпь действительно имела место, потом газ снова пробился, и фонтан начал действовать.
Пошли на крайние меры: глубинный взрыв. И снова расчеты, измерения, проверки, снова бросили все силы и средства на борьбу. Слепой неуправляемой стихии противостоял коллективный разум. И этот разум победил. После взрыва разрешили допуск аварийной бригаде.
– Ну что ж, с богом, – сказал Мухин, когда фонтан стал опадать.
Через три недели фонтан заглох, состарив каждого на несколько лет. Его упрятали под толщей раствора, цемента и воды. Но проходя мимо тихого теплого озерочка, которое плещется над укрощенной скважиной, буровики долго еще будут зябко вдавливать головы в плечи.
...Спать. Спать. Спать.
На веках гири. Веки стиснуты так, что кажется, верхнее вошло в нижнее. Не разлепить их, не развести. Виевы веки. Сквозь навись ресниц и слой кожи видится студенистая полярная ночь. Душная ночь. Бесконечная ночь. Воздух точно выжали, оставив одну лишь эту неопределенного цвета и запаха массу. Ею забиты рот, легкие. Масса отекла голову и, растворясь в крови, подкрадывается к мозгу. А снаружи похожа на паутину, тонкую и бесцветную. Она всюду. Ни конца, ни начала.
«А начало должно быть... найду!» – думает Мухин, еще плотнее смыкая веки. Он поднимается, ползет, прощупывая перед собой пространство. Руки проваливаются, но это не мешает ползти. Тело куда-то девалось. Остались одни глаза, которые светятся горько и фосфоресцирующе. В тенистом сумраке мерцают такие же горькие зеленые точки. Движутся без тел. «Наверно, люди. Куда они?» – Мухин ползет и следит за гаснущими глазами вдали.
Вот он уперся головой во что-то плотное. Та же масса. Только гуще. Вблизи она похожа на большого ежа, охраняющего себя иглами. Еж недоверчиво и пугливо озирается, скрадно фыркает, и на зубах у него пышкают грибы-пороховики, испуская коричневые дымки. Дымки превращаются в паутину.
«Так вот в чем дело!» – сплевывая со слюной тягучий, вязкий дымок, разочарованно присвистнул Мухин, а вместо свиста получился такой же дымчатый пышк...
– Спи, Ваня! Спи, мой усталый! – велит ему кто-то голосом Раисы.
«А как уснуть?» – думает Мухин и после этого начинает ощущать свое тело, в которое стреляет из «Конваса» бойкий кинооператор. Он стреляет убойно, с близкого расстояния, а не страшно. Шарики сплющенной кинопленки, вылетающие из объективов, с треском отскакивают. «Я бессмертен!» – торжествующе кричит Мухин. «Вы ошибаетесь!» – с убийственной вежливостью отвечает киношник...
С усилием разомкнув веки, Мухин смотрит на часы. Проспал!.. Обещал Мурунову зайти в половине девятого.
– Куда ты? Еще рано... – сонно останавливает Раиса. – Или забыл, что мы в отпуске?
– Помню... Но я обещал забежать к Мурунову.
– Долго там не задерживайся. Нам нужно еще собраться.
– Я скоро, Раечка. А ты спи.
Плеснув в лицо ледяною водой, Мухин неслышно натягивает костюм, унты и уходит.
Зимняя сутемь. Теплынь. Под ногами крахмально похрустывает снежок. На острове огни. Там лукашинская бригада доводит оценочную скважину. Сам Лукашин у Мурунова. Он заметно навеселе.
– В санаторий, значит?
– В санаторий, Паша. Буду есть там всякие фиги-финики. Брюхо на солнышке греть, конечно.
– Да, благодать... А меня в Белогорье ссылают... Мастером по особо сложным работам... – вздохнул Лукашин и уперся руками в колени. – Как говорится, нечаянный интерес.
– Чаянный! – возразил Мурунов. – Тебя Максимыч туда рекомендовал. Я из-за него лишился лучшего мастера.
– Свято место пусто не будет, – усмехнулся Лукашин. – Возьмешь Водилова. Хватит ему в мальчиках-то ходить.
– Я уж подумывал. Супруга твоя на переезд согласна?
– Ей не привыкать. Ты после отпуска, Максимыч, сюда или в Уржуме зацепишься?
– Сюда, конечно, – поспешно сказал Мурунов.
– Время покажет. Прощай, Паша, – глухо вымолвил Мухин и отвернулся, вытирая повлажневшие глаза. – Много мы исходили с тобой... Еще бы походить... но...
– Походим, – дрожащими губами улыбнулся Лукашин. – Давай перебирайся в Белогорье... Походим!
– Вряд ли, Паша, – покачал головой Мухин. – Мои дороги кончились.
– Ну вот... ну ты... ну брось ты! – вскричал Лукашин. – Не царапай мне душу!
Они обнялись. Лукашин вытолкнул двери и, заслонив шапкой лицо, вывалился через порог, кому-то пообещав:
– Ох, и врежу я нынче! О-ох врежу!
– Да... – бесцельно двигая по столу пепельницу с обезглавленным чертом, раздумно проговорил Мурунов. – Ситуация... Вот – ситуация!
– Все по уму, Игорь, все по уму. Ты только держись... держись!
– Оборвалось во мне что-то... Взрыва нет, понимаешь? Я мог взрываться, и это грело. Теперь не взорвусь. Буду тянуть – и все. Постарел, что ли?
– Бред, бред! – усмехнулся Мухин, слегка поддразнивая. – Это со всеми бывает, после усталости. Пройдет, и снова как вол потянешь.
– Посмотрим... – вяло отозвался Мурунов. – Посмотрим. В главке останешься?
– Закидывал удочки насчет Белогорья... Саульский категорически против.
– Сперва подлечись. И – двигай сюда. Я рядом с тобой помбуром согласен.
– Ну полно, Игорь! Тебе расти нужно. Вот и расти – возразил Мухин и подал какой-то шарик.– Мефистофеля-то я покалечил. Вот голова его, может, приклеишь?
Мурунов машинально взял голову черта, приткнул к узким чугунным плечам. Она сорвалась и со стуком покатилась по полу.
– Не приставляется... – растерянно пробормотал он. – Голова-то не приставляется!
Да, вот так и плывет во времени и в пространстве маленькая водяная черепашка – Лебяжий. Всего наглядится, плывя к лучшему...
Смолкли дизеля. Не слышно голосов человечьих; металлических бряков не слышно. И лебединые звоны смолкли, и журавье курлыканье. Лебеди, журавли и прочая перелетная цыганщина снялись и незаметно ушли только им ведомыми воздушными путями в чужие, в теплые страны. Вернутся ли?
Старый орлан тоже переселился и увел с собою подросших птенцов.
Курган сторожит Истома. Рядом с ним – сын. А горстка леса над ними, а изувеченная земля глохнут от нестерпимой тишины, как недавно глохли от пронизывающего насквозь гула.
Станеев, вырвав засохшую березку, спустился вниз, к озеру. Здесь, на скамейке, стоявшей перед разрушенным клубом, сидел Мухин.
– Не взялась березка-то?
– Весной посажу другую.
– Весной?! – удивился Мухин. Удивился искренне. – Ты здесь остаешься?
– Устраиваюсь линейщиком... на место Истомы.
– А...
– Кому-то ведь нужно... приводить все это в порядок!
– Конечно, конечно. Это ты умно решил, Юра. Очень умно! Об учебе думал?
– Хочу восстановиться... если получится.
– Получится. С вашим ректором лет двадцать назад... мы вместе работали. Я позвоню...
Они закурили.
Под ногами урчали волны озера, слизывая с выщербленного берега мягкие звездчатые снежинки. Время жевало и жевало все вокруг, и с коровьих задумчивых губ его падали недожеванные клочья облаков, растворяясь в воде как прошлое.
Минувшие эпохи – прошлое, и только что отстучавшая секунда – тоже прошлое. Крошечные козявки, отпечатавшиеся в геологических слоях, и гигантские ящеры, неосознанно запечатлевшие себя, именуются равно – реликты. Величия лопаются, а достоинства уравниваются, соединяясь в одном смысле: род. Мудрый Экклезиаст обозначил его границы: «Род преходит и род приходит».
А границ нет. Их раздвигает Время. Завтра уже через день зовется Сегодня. И все звонкие слова стареют и меркнут. Меркнут ли вечные слова? Ведь время и их трет на своей терке.
– Я давно хотел подарить вам одну книжку, – сказал Станеев.
– Подари, Юра. Когда-нибудь отдарюсь.
Станеев вынул из внутреннего кармана затрепанный коричневый томик Ларошфуко.
– А, «Максимы»! Давно собирался почитать. – Мухин осторожно взял старенькую дешевую книжицу и раскрыл там, где была закладка. Страница начиналась с двести шестьдесят девятой максимы: «Как бы ни был проницателен человек, ему не постигнуть всего зла, которое он творит...»