Зот Тоболкин – Лебяжий (страница 15)
– Но ты отказался.
– Разумеется, – Горкин вызывающе вскинул голову, встопорщил усы. Сейчас его звонкому голосу позавидовал бы конферансье. – Можешь оскорблять меня сколько угодно! Но в конце концов... плевать я хотел на твою «подушку», а вместе с ней и...
– Не торопись! Не торопись договаривать! – с веселой, с грозной улыбкой посоветовал Мурунов и подбросил бутылку. Комлеватый, жилистый, он, по-видимому, таил в себе неуправляемую страшную силу, которой следовало поостеречься. – А то опять побежишь... если успеешь.
Он запустил бутылкой в зеркало. Зеркало удержалось на гвозде, но треснуло, и Горкин увидел свое изображение, рассеченное трещиной надвое. «Плохая примета!»
– Люблю разрушать. Особенно чужое. Все расходы можешь отнести на мой счет.
– Пустяки. Не стоит считаться.
– Ты истинный джентельмен. И как джентельмен обязан...
– Нет! – закричал Горкин и вскочил, и, обретя силы, заметался по комнате. – Между нами ничего не было.
– Мне легко доказать обратное. Только стоит спросить Татьяну. – Мурунов заметил ружье, подобрав, разломил стволы. – Только стоит спросить, и ты пожалеешь, если соврал...
Он перекинул ружье через колено. Стволы выгнулись, точно ивовые прутики.
– Так спросим?
– Нне ннужно.
– Тем лучше. Ты обязан на ней жениться...
– Но слушай... я должен привыкнуть... к этой роли! Дай время!
– Привыкай. До завтра. – Мурунов отвернулся и глухо сказал: – Я потому хлопочу... жаль мне ее! По-человечески жаль. И если у вас получится – живите.
«Чтоб ты сдох, благодетель!» – мысленно пожелал ему Горкин.
- Выйду как зашел, – сказал Мурунов и, отодвинув кровать, выпрыгнул в окошко. На секунду опередив его, за угол метнулась Татьяна Борисовна.
– Ты довольна, львица? – не оглядываясь, спросил Мурунов. – Ты должна быть довольна.
Татьяна Борисовна вышла из укрытия. Мурунов редко ее удивлял, но сейчас удивил. Еще недавно исполнявший любой ее каприз, он вдруг показал характер и буквально смял Горкина. Горкин трус, и не только трус. Но разве сама она об этом не догадывалась? Догадывалась и закрывала глаза, предавая себя, предавая мужа и, быть может, еще что-то более важное...
– Идем домой, Игорь! – робко позвала Татьяна Борисовна, увидав, что он свернул в сторону. – Я сварю тебе кофе.
– Ты яду в него не подсыплешь? – спросил он дурашливо. Непостижимый человек! Когда ему скверно, когда невыносимо – напяливает на себя шутовскую маску.
– Что ты городишь? Перестань!
– И в карты не проиграешь?
– Игорь, прошу тебя... идем!
– Я переночую в конторе. Привет! – он сделал ручкой своей бывшей супруге и уже из темноты посоветовал: – Не забудь пса назвать Эдькой. Эдя! Эдя! Г-гав!
Боль каждый по-своему переносит. Один кричит, стонет, охает; другой, сцепив зубы, молчит; третий, обманывая себя, твердит: боль – это не боль, только представление о боли. Мухин, когда поднималось давление, а в последние годы оно подскакивало все чаще, падал без сил и каким-то воспаленным, лихорадочным зрением глядел через боль на мир, и мир тогда окрашивался в багровый и черный цвета. Глаза выламывало, виски пучило. Как в детстве когда-то, если нестерпимо болела голова, хотелось пробить череп и выпустить из-под него боль. Но как ни рассуждай, что ни выдумывай, твоей болью никто не переболеет. И тревогами твоими никто не перетревожится. Пора к ним притерпеться, смотреть на все с философским спокойствием, но хорошо быть философом, когда ни за что не отвечаешь. Разве что за самого себя.
Да, пошаливает давление! Раиса двести двадцать намеряла. Так и в ящик сыграть недолго. Повременить бы!
Молчит Саульский. А он не из тех, кто поступается однажды отданным приказанием. Молчит, а тут уж пусковая на носу. Негодовал бы, метал бы молнии лучше, чем так вот молчать. Тягостна эта изматывающая неопределенность!
Горкин вылетел в Уржум и, вероятно, прилетит с новостями. Энергичный молодой человек. Едва успел появиться – жену у Мурунова увел. Может, и к лучшему. Вконец извела Мурунова эта издерганная вертихвостка.
Ох, чертова гипертония! Ох! Голова лопается. Надо бы сходить в аппаратную. Что там в бригадах?
– Лежи, лежи! Не пущу! – Раиса тут же укладывает его в постель.
– На связь нужно, Раечка!
– Сама выйду. Скажи, что кому передать, – спокойные сильные пальцы жены запутались в его мягких редеющих волосах, ласково погладили гудящую вспухшую голову.
– Спроси Мурунова: скоро ли справится. Бурить надо.
– Спрошу. И даже накачку дам. От твоего имени.
– Накачки не надо. Он после всего... в себя еще не пришел.
– Жалеешь? Горкин не пожалел... он скоро всех вас разденет до ниточки.
Мухин, нахмурясь, отозвался не сразу. Он не терпел лобовых выводов.
– Жизнь наша всякой всячиной напичкана. А самое главное в ней – работа. Вот и суди, Раечка, людей по работе.
– Работу и с добрыми помыслами делают, и с дурными.
– Как бы там ни было, человек в деле ломает себя, лучше становится. То же и Горкин... Он, знаешь, очень одаренный геолог. По поводу прогиба высказал немало интересных соображений. А слабости... у кого их нет?
– Умный ты у меня... как страус, – невесело вздохнула Раиса и убрала руку.
– Почему страус, а не утка? – улыбнулся Мухин.
– Ну, какая ты утка? Ты – страус, – упрямо повторила Раиса и, склонившись над мужем, шепнула в лицо, словно это была тайна: – Он бегает быстро и прячется хорошо.
Поцеловав его, Раиса отправилась в аппаратную. Татьяна Борисовна только что приняла радиограмму. «Лебяжий зпт Мухину, – читала Раиса. – Немедленно объясните свои действия тчк Саульский».
– Все объясним в свое время. А пока свяжите меня с пятой.
– О, у нас новая власть! – удивился Мурунов, вышедший на связь.
– Со временем все меняется, Игорь Павлович: власть, мужья, клички собак... – быстро взглянув на Татьяну Борисовну, сказала Раиса. – Но давай по существу. Когда забурка?
– Не позже чем в пятницу.
– Молодцы.
– Не понял, – дурачился Мурунов. – Повтори.
– Молодцы, говорю. Что нужно?
– Немножко везенья.
– Вышлю с попутным вертолетом. Что еще?
– Из главка что-нибудь было?
– Пока ничего, – схитрила Раиса. Зачем до времени людей волновать? – До связи.
– До связи.
В бригаде Прудаева шли испытания. Скважина дала воду.
– Готовимся к переезду на Лебяжий, – сообщил мастер.
– Не тяните, – сказала Раиса и попросила журнал. – Скажите, вы передали радиограмму о причинах задержки на Лебяжьем?
– Конечно, – уверила Татьяна Борисовна и тотчас нашла нужную страницу. Радиограмма значилась под номером 104-а. Почему с индексом? И почему так густо вписан текст? Скорее всего «рд» не отправили. И зарегистрировали задним числом. Подозрительна и готовность, с которой радистка открыла нужный лист. Впрочем, сейчас не это главное. Нужно решить, что сказать Мухину. Или скрыть до поры? От него вряд ли скроешь. По лицу угадает.
Приглядевшись к жене, Мухин медленно погрозил ей широким раздавленным пальцем.
– Ты что-то утаиваешь, Раечка! А ну сознавайся!
Раиса молча подала радиограмму Саульского.
– Наконец-то! Что же он так поздно?