Зот Тоболкин – Лебяжий (страница 1)
Лебяжий
Роман,повести
Техническая страница
Р2
Т50
Тоболкин З. К. Лебяжий: Роман, повести. – М.: Современник, 1979. – 416 с. (Новинки «Современника»).
Новая книга Зота Тоболкина посвящена людям трудового подвига, первооткрывателям нефти, буровикам, рабочим севера Сибири. Писатель ставит важные нравственно-этические проблемы, размышляет о соответствии человека с его духовным миром той высокой задаче, которую он решает.
© ИЗДАТЕЛЬСТВО «СОВРЕМЕННИК», 1979 г.
Лебяжий. Роман
Часть первая
– И это тайга? – огладив черные, аккуратно подбритые усики, Горкин издал сквозь зубы какой-то странный звук «цх!» и сердито оторвался от иллюминатора. Ему, южанину, привыкшему к стиснутым жизненным пространствам, до предела освоенным людьми, все здесь казалось неразумно растянуто, пустынно и некрасиво. По книжкам и кинофильмам знал о тайге: величава, непроходима, кишмя кишит зверьем, птицей, деревья – верхушек не видать, а тут невзрачная, заморенная поросль, едва торчащая из-под снега, – земля ее, что ли, впроголодь держит? Так вот наслушаешься хвастливых баек, а своими глазами увидишь –не то, совсем не то. Приезжал в Одессу сосед, геофизик Женя Никитский, шумливый, обросший дикою бородищей, расписывал: «Если уж рыбу поймаешь – во! Хвост с лодки свисает. А глухарь там такой... в два раза больше индюка». Не за рыбой ехал сюда, не за глухарями, которых пока еще и живьем не видал, но все же досадно, что наврал бородач. Цх, цх... Не тайга – лысая половая щетка.
– Она, касатик, она христовая, – не поворачивая головы, отозвался кемаривший Мурунов. Говорил нехотя: голова после вчерашнего раскалывалась. Язык распух и едва ворочался. Тяжелый, чадный был вечерок. Утром, едва собрался опохмелиться, – пожаловал Мухин. «Через пятнадцать минут придет вертолет. Ты готов?» – «Меня-то за каким лешим тащите?» – вяло отбивался Мурунов. Хотя, если разобраться, кому как не главному инженеру экспедиции следует в первую очередь ознакомиться с трассой, с базой для новой площадки. Впрочем, Мурунов уж летал по этому маршруту. Не первый год на Севере. Это Горкину он в диковинку. Ишь как егозит, глазами сверкает! Спал бы, как спит Максимыч. Сопит вон в две дырочки, и стужа ему нипочем. А за бортом, наверно, минус шестьдесят, не меньше. Бррр!
Мурунов чуть-чуть скосил глаза на начальника экспедиции, приткнувшегося подле радиста, который стоял над ним на металлической узкой лесенке и, видимо утомившись, изредка переступал с ноги на ногу. Меховая унта терлась о впалый висок Мухина. «Сейчас заискрит!» – усмехнулся Мурунов, отмечая про себя, что еще в состоянии шутить. Когда перепьешь – мир по утрам кажется выщелоченным, и сам ты какой-то обесцвеченный, словно насквозь пропитался чертовым зельем. Надо бы меру блюсти, но кто ее знает, эту меру? Один с сороковки валится, другому четверти мало. Как не позавидуешь тут Максимычу – Мурунов бывал с ним в компании, – глотнет для вида, отставит и весь вечер поет, иной раз даже «барыню» спляшет. Оттого и головные боли его по утрам не донимают, и совесть чиста. Посапывает как младенец и времени не поддается. А ведь немолод уже, и потерло его о шершавины жизни, поколотило на ухабах ее. В его годы сидеть бы где-нибудь в главке, шелестеть бумажками, как мышка, и получать праведные свои три сотни. Так нет же, корчится тут от холода, втихомолку посасывает валидол, пряником не выманишь. Что держит его? Оклад? Должность? Или, может, орденов мало?..
«Нну, заехал! – Мурунов одернул себя, страдальчески сморщился и подумал, что дома в буфете осталась распочатая бутылка «экстры». – Неплохо бы подлечиться».
– Нет, сердце мое, это не тайга, – Горкин не унимался, критиковал здешнюю природу, будто она виновата в том, что предстала перед ним такой неприглядной. – Это... это... как это называется?
– Пространство, – проворчал Мурунов. Вертолет резко прижался к ржавой болотистой проплешине. И снегом ее не засыпало. Наоборот, коричневая жижа пропитала снег насквозь и еще больше скрадывала поредевшие клочья мелкого леса. Опасные места: ступи здесь покрепче – по шею уйдешь в вонючую тухлую воду. Случалось, и без следа уходили. Что и говорить, романтика!
Тайга скоро кончилась, и почти без перехода поплыла одуряющая снежная ровень, которую лишь однажды прорезал след оленьей упряжки. Редко-редко мелькали чахлые карликовые деревца и едва приметные сверху бородавчатые бурые кустики. Углубившись в тундру, миновали хальмер – ненецкое кладбище. За ним сразу вдруг разорвался снежный снаряд, и от него во все стороны пошли крохотные белые султанчики.
– Куропатки, – пробормотал Мухин. Вроде и глаз не открывал, а заметил.
– Далеко еще? – прокричал ему в ухо Горкин, словно хотел отогнать дрему.
– Порядочно. Спите.
– Для сна есть ночь, – Горкин опять уставился в иллюминатор. А смотреть не на что: снег, снег. Может, и впрямь вздремнуть? Только вряд ли это получится. Днем он привык действовать, претворять то, что наметил накануне. И все же, запахнувшись полою модного монгольского полушубка, Горкин прикрыл тяжелыми веками глаза, отдался своим мыслям.
Задумываясь о своей судьбе, он почему-то всегда видел перед собою дорогу, а себя путником на этой дороге. Перед путником возникал нелегкий подъем, который нужно одолеть во что бы то ни стало, если даже он очень долог, почти бесконечен. Бесконечность зовет, влечет неизвестностью, и человеческим устремлениям потому нет предела. Лишь бы не устать до срока, не испугаться дальности этой дороги, точно рассчитать свои силы. Иные рвут с места, скоро выдыхаются и теряют интерес к пути, к жизни. Умному все по плечу, сильному все по силам. Там, где подъем слишком крут, где невозможно взять его в лоб, можно попробовать обойти.
Мухин, помешав его размышлениям, поднялся, что-то крикнул радисту, и вертолет тотчас завис почти над самой землей, не считаясь с тем, что один из его пассажиров, взявший себе за правило двигаться непрерывно, тоже неподвижно висит над сугробами, из-под которых проглядывают остатки какой-то городьбы. Пало же в голову кому-то посреди тундры огород городить. А может, здесь был загон для оленей?
– Что это? – Горкин толкнул в бок Мурунова, который все еще маялся с похмелья и потому смотрел на мир мрачно. Взглянув вниз, насупился еще более и хмуро буркнул:
– Об этом Максимыча спрашивай.
Мухин часто-часто заморгал густыми, неожиданными на его морщинистом голом лице ресницами и с трудными выдыхами, бледнея, медленно выдавил из себя:
– Кладбище.
– Тэк-с, – Горкин безразлично кивнул, перевел взгляд дальше, а вертолет, изменив курс, уже летел вдоль заброшенной железной дороги.
Мухин зябко передернул плечами, опять виновато заморгал, точно из-за него эта неуютная дорога сиротствовала посреди выстуженной тундры.
– Ничего, со временем отстроим. Держите по курсу! – махнул он летчикам.
И – снова глухая немотная белизна.
Во второй раз зависли над брошенной дорогой. Этот отрезок пути каким-то чудом уцелел, и по рельсам бойко катила маленькая дрезина. Человек на дрезине дружелюбно помахал им вслед.
– Истома, – сказал Мухин, точно все присутствующие должны были знать, кто таков этот человек. Горкин усмехнулся, пожал плечами. Это странное имя ему ничего не сказало. – Телеграфные столбы видите? Его участок.
– А, линейщик! – Только теперь Горкин обратил внимание на бегущие вдоль насыпи столбы, на провода между ними, по которым в это мгновенье, вероятно, текли чьи-то голоса. От одного вида столбов, от тонких металлических жилок на них стало на душе веселее. Все-таки признак цивилизации.
– Сядем! – велел Мухин летчикам.
Приземлились чуть в стороне от железной дороги, подле неказистой избушчонки с пристроенным к ней сарайчиком. Дверь жилища подпирал кривой березовый батик.
– Запор автоматический, сверхсовременный, – прокомментировал Мурунов, по-хозяйски входя в дом.
У печки, аккуратная, лежала охапка лиственничных дровец. На грубо отесанной стене белела приткнутая шилом бумажка. «Располагайтеся добры люди хлеп и мясо в шкапчике Спирт там же Истома».
Прочитав записку, Мурунов разгладил ее, передал Горкину.
– Богатая орфография, – с трудом разбирая неровно выписанные полуграмотные строчки, читал тот, дивясь, что встречаются еще такие вот темные, обойденные ликбезом, люди. У них, наверно, и сознание-то… на уровне пещерных наших предков. «А впрочем, какое мне до этого дело?»
– Орфография что, главное – спирт... Он действительно с большой буквы. – Мурунов уже отыскал в шкафу плоскую бутыль, раскупорил и, налив полстакана, плеснул в себя. – Не желаете? Тогда я еще приму.
– Поправляйся,– разрешил Мухин, который и сел-то здесь ради Мурунова.
– Заправил баки – можно лететь, – с брезгливым превосходством в меру пьющего человека сказал Горкин. Сам он редко перепивал, ежедневно ел овощи, по утрам занимался способствующей размышлениям гимнастикой йогов.
– Стоп! А благодарность? Мы не вандалы. – Мурунов достал зеленый фломастер и на том же листке приписал: «Спасибо, Истома Игнатьевич. Вечно благодарный тебе Мурунов».
Приперев дверь тем же батиком, отправились к вертолету. Шли по ранжиру: впереди самый старший и самый высокий Мухин, за ним, чуть ниже его, Горкин, замыкал строй Мурунов, косолапый, приземистый, в отпотевших очках.