Зот Тоболкин – Избранное. Том первый (страница 45)
Бродил Илья по острогу, не мог найти себе места. Утром из старого дома Отласов выметнулась Фетинья:
– Эй, милёнок! Не меня ли выглядываешь?
– Тебя, Фета. – Илья ринулся к ней навстречу, забыв о хромоте своей. Фетинья, рассмеявшись, отступилась. – Айда. Жду... все глаза проглядел.
– Ждёшь... экой! Я в гости к тебе не сулилась.
– А ты зайди. Не то помру без тебя.
– Не помрёшь! Щас кабак откроешь – будешь с пьяниц три шкуры драть.
– Брошу кабак... всё брошу! Тебя надо! – тянулся к бабе Илья.
– А понесёшь меня по улке? Не оробеешь перед миром?
– Да хоть по всей земле! Мне что этот мир? – Илья поднял её на руки, понёс сперва переулком, потом через площадь, где под кнутом выл Исай.
– Дядя твой... Ай жалости нет?
– Не до дяди мне... Скорей! Ко мне!
– Зверь! Чистый зверь! – Фетинья ударила его в лоб ладошкой; став на ноги, подошла к казакам. – Остановитесь! Люди же вы!
– Мы-то люди, – усмехнулся старый казак со шрамом на левой щеке. – Да он нелюдь.
– Постыдился бы, дядя Степан! – Фетинья выхватила у казака кнут.- Такими лапами медведя впору ломать, а ты человека увечишь.
– Человека? Да он... творюга!
- Все ж не бей, дяденька! И в ём душа есть, – тихо попросила Фетинья и, бросив кнут, пошла к дому.
– Фета! Эй! – догнав её. Илья осторожно коснулся локтя. – Ты ведь ко мне собиралась...
– А ты как меня любишь?
– Да как богородицу. И – боле!
– Врёёшь! – не поверила Фетинья. – Что-то тёплое плеснулось в душе. Но враз задушила эту искорку. Зло рассмеявшись, спросила: – Ты дядю своего посечь можешь?
– За-ради тебя, Фета, хоть кого...
Илья кинулся к помосту, схватил окровавленный кнут.
Исай скосил на племянника полубессмысленные, выбеленные мукой глаза, что-то пробормотал и после третьего удара впал в беспамятство.
А Илья, оглядываясь на Фетинью, бил, хмелея от крови, дурной силы и тоски.
– Ну, волк! Ну, волчина! – ошалело моргал Степан, дивясь изуверству кабатчика. Сам крутой и жестокий, он всё же сохранил в себе то, что отличало его от дикого зверя, и он стыдился сейчас себя, Ильи, всего мира. Плюхнувшись на сырой от крови помост, затряс головою: – Люди-то где? Куда подевались?
Илья, бросив кнут, подхватил Фетинью и понёс к себе, загребая увечной ногой разбросанное по дороге сено.
– Всё отдам тебе, Фета, всёёё! – шептал он задушенно. Фетинья била его по щекам. Удары с каждым шагом слабели. – Одекуй ваш родовой хошь? Колечко ишо золотое...
Что-то кричали, смеясь, им вслед казаки. Они не слышали...
Стешка дивилась, не узнавая Фетинью: уж так добра стала! Каждый день забегает в гости, что-нибудь приносит Иванку. Захаживают Милка и Нэна. Стешка, слушая, как они стрекочут, хохочет, а проводив их, уставится в угол, где сиживал Володей, сухо, бесслёзно смотрит, словно ждёт, что сейчас он появится. Иной раз ей и впрямь кажется: вот он, неспокойный, весёлый и дерзкий, переступил порог, сел в этот угол и ждёт, когда Стешка его накормит. Тяжёлые, натруженные пищалью и саблей руки ладонями придавили столешницу. Курчавится пахнущая ветром и табаком борода. Как Чайкины крылья, выгнуты брови.
– Володей! – шепчет она. – Володеюшко!
Виденья как не бывало. Дверь снова отворяет Фетинья, виновато заглядывает в глаза, словно хочет признаться в чём-то. Стешка и без того знает о её шашнях с хромым кабатчиком. Пускай. Ивана-то нет. Но себе дала слово: если Володея вдруг не станет – тьфу! тьфу! тьфу! типун на язык! – но если всё же случится такое, всё равно будет верной ему одному.
– Чо уставилась? – зло спросила Фетинью, от которой пахло вином. – Не ведьма я.
– Стешаа! Сте-еш! Я эть с хромым с этим спуталась... Плюнь мне в глаза.
– Тише! Иванка не буди.
– Срамница я! Блудня! Чо Володей теперь скажет?
– Володею до тебя нет дела. Он мой муж, – нахмурилась Стешка.
– Одекуем меня соблазнил... золотым перстеньком. Вернуть, что ль?
– Сама решай.
– А может, ты возьмёшь?
– Ты зарабатывала... ты и носи, – мстительно кольнула Стешка, но сжалилась и посоветовала: – Носи, пока носится. Потом Нюрке передашь.
– А то взяла бы... продала аль опять заложила. Едва концы с концами сводишь. Дом без мужика.
– Пошто без мужика-то? – победно, гордо возразила ей Стешка. – Ива-анушко!
– Да ведь и у меня есть Василко, – начала было Фетинья, но осеклась. Никогда, даже в лучшие времена не могла с такой же гордостью сказать о сыне. Он был далёк от неё. Теперь особенно. Вчера, придя со службы, грохнул кулаком по столу, свирепо уставился на мать:
– К Илюхе подкатилась! У, ведьма старая!
Не сдержалась, закатила ему оплеуху и всю ночь проревела.
– Взаправду к Володею ехать надумала? – спросила Фетинья наутро Стешку.
– А чо нам? Поедем...
Фетинья покачала головой. Такая сломя голову на край света кинется. И ей захотелось хоть на миг поселить в тело своё Стешкину душу, чтоб понять и познать то нестерпимо жаркое, толкающее на всякие безумства чувство, которое там, за гранью известного Фетинье. Сама порывиста, быстра в решениях, но годы, видно, пригнули, притушили пламень души, и тлеет в ней теперь жалкая кучка серой золы, которая пригодна всего лишь для таких, как Илья. Эту золу можно и за копейку продать, не то, что за дорогое ожерелье.
– Пригляди тут за домом, – говорила между тем Стешка. – Василко сказывал, казаки туда поплывут.
Небо разгуливалось. Ветром согнало морок, и с севера, почему-то с севера, наступала ясная синева. Из чёрного омута выплывало взлохмаченное солнце. Над Леной кружили халеи. Во дворе у Дежнёвых ржал жеребец. Зелёные, ухоженные землёю травы топтали коровы. Бурая, стельная, перестала жевать и вслушивалась в возню внутри своего огромного чрева. Её наморщенную в повороте шею просёк золотой луч, стегнул по кроткому глазу и опоясал недоуздком рога.
Корова замотала доброй мордой, мукнула.
На берегу, напротив переправы, суетились казаки. Их угощала вином Стешка.
– А не возьмёте – одна поплыву.
– Так и быть, возьмём, ежели пригреешь, – скалил жёлтые зубы Степан. – Не за здорово живёшь тащить тебя за Учур.
– Пригрею... палкой промеж глаз, – пообещала Стешка и поднесла ему чарку. – Пей, старый козёл! До могилы полшага, а туда
– Береги там себя, – поглаживая загустевшие усы, говорил провожавший её Васька. – Иванка береги.
– А ты за домом присматривай.
Дощаник отчалил. Иванко отправился в своё первое плавание.
Володей мотался по округе, добром и силой собирая ясак. На Чаре был ранен в плечо князьком Шилагиром. Взял двух аманатов – Лалагира и Мамагира, назвав их по-русски Лёнькой и Мишкой. Они дичились поначалу, ждали смерти. Вон какой сильный, суровый народ, басистые, рослые. Один лишь тих, Григорий. С ним аманаты беседовали охотно, жаловались.
Дауры теснят... вы давите, – безбоязненно говорил Мамагир, маленький, юркоглазый человечек. Острая редкая бородка, щуплые плечи, лицо волевое, жёсткое. Видно, не зря князьком стал.
– Мы вас не давим...
– Не давите, а кто в плену держит?
– Ясак не платите.
– Дауры требуют. Вы требуете...
– Даурам не платите. Нам платите. Мы вдвое меньше берём.