Злата Косолапова – Посткарантин (страница 11)

– Я не хочу вас слушать.

Он чуть сощурил глаза, вглядываясь в моё лицо. Я отвернулась, но Антон схватил меня за лицо и снова повернул мою голову так, чтобы я смотрела на него.

– Это я сдал их, когда они были в лаборатории МГУ, когда твоя мать погибла, – ядовитым шепотом произнес Спольников. – Я сдал их в обмен на то, что меня возьмут в Адвегу. Так‑то.

Я почувствовала, как земля уходит из‑под моих ног. В груди всё так сильно сдавило, что я уже, кажется, не могла дышать. В эти секунды весь мир вокруг меня вдруг уменьшился до одной точки, затем треснул и вдребезги разлетелся в стороны горящими обломками. Вся моя жизнь вдруг превратилась в пепел.

Я бы хотела оттолкнуть Спольникова, хотела бы вцепиться в него и трясти до тех пор, пока его черная душонка не испугается меня… Я бы хотела кричать, плакать, лежать на полу, умирая от горя!.. Но я была слишком слаба. Бессилие, одолевшее меня, крепко переплелось с горькой скорбью и ударило в самое сердце. Теперь я уже даже не могла удержаться на ногах.

Поддерживая меня, Спольников вместе со мной опустился на пол. Я закрыла лицо руками, пытаясь начать нормально дышать. Боже мой, Боже мой…

– Из‑за тебя погибла моя мама… – с надрывом прошептала я, прикрывая глаза.

Горе оплело меня. Я могла лишь плакать, дать бессильную волю слезам. Я, кажется, умирала. Взяв моё лицо в свою руку, Антон чуть склонил голову и провел большим пальцем по моей щеке, вытирая слезы. Ненавижу его. Ненавижу его прикосновения.

– Да, именно так, – просто сказал он.

Я поморщилась. Картина всех произошедших в моей жизни трагедий стала такой ясной, будто бы я сейчас стояла прямо перед ней, разглядывая её каждую деталь.

– Ты сломал мне жизнь…

Спольников усмехнулся, а меня вдруг обуял гнев, и он же дал мне возможность почувствовать в себе силы сопротивляться. Я хотела жить, как бы там ни было, хотела. И собиралась бороться до самого конца.

В одну секунду внутри меня словно бы взорвался фейерверк.

– Я просто так не сдамся, сволочь!

Я кинулась на Спольникова. Вскинула кулак, с силой ударив его в скулу. Он взвыл, отшатываясь куда‑то в сторону. Я попыталась вскочить с пола, чтобы броситься к двери. Не получилось. С рыком схватив меня за руку, Спольников попытался отшвырнуть меня в сторону, затем, найдя силы, набросился на меня, громко ругаясь. Рёв, мат, крики – всё это жуткой какофонией звенело в стенах дома, где я жила все три года, проведенные в Адвеге.

Пытаясь справиться с натиском намеревающегося скрутить мои руки Спольникова, я всеми силами брыкалась. Один удар, второй. Антон ударил меня по лицу, заехал под челюсть. Привкус крови выбил меня из колеи. Борясь за жизнь из последних сил, я каким‑то чудом выскользнула из хватки Спольникова и вцепилась ему в волосы.

Бешено вращая глазами и грязно ругаясь, Спольников завыл от боли. Он попытался оттолкнуть мои руки, но я была проворнее. Ударив Антона коленом в живот и на некоторое время обездвижив его этим, я попыталась вскочить на колени и кинуться к двери, но Спольников меня опередил. Он ловко схватил меня за ногу и повалил на пол.

Прогремел выстрел.

***

***

Он, этот выстрел, прогремел так резко и неожиданно, что даже сейчас, спустя десять минут после случившегося, у меня до сих пор звенело в ушах. Вебер лишь ранил Спольникова, тот нашёл силы сцепиться с наёмником, случайный выстрел решил исход – Спольников погиб.

Я украдкой посмотрела на суровое лицо Вебера, затем на не менее суровое лицо Эдуарда Валентиновича. В этот пятничный вечер Рожков постарел чуть ли не на десять лет: ёжик его седых волос, кажется, стал совсем белоснежным, морщины на лице обострились, а обычно веселый и добрый взгляд теперь казался уж слишком усталым.

Единственное, что я от него услышала за последние полчаса, дало мне многое понять.

«Я знал, что здесь что‑то происходит, но лишь мог догадаться, что именно. Но я этого так просто не оставлю», – сказал Рожков.

Скрипнул металл, вспыхнули искры. Мы с Вебером и Эдуардом Валентиновичем спускались вниз в гремящем лифте – старом, поеденном ржавчиной, с облупленной неровными кусками краской. Сам лифт был открытым, только низкое ограждение из смятой в нескольких местах сетки огибало ребристую квадратную платформу. В лифтовой шахте было холодно, и чем ниже мы спускались, тем холоднее становилось.

Я закрыла глаза, делая глубокий вдох. Почему я почувствовала облегчение при мысли о том, что Антона больше нет?

«Потому что Спольников больше никому и никогда не причинит никакого вреда», – подумала я и вновь припомнила тот момент после драки Спольникова и Вебера, когда Саша поднялся на ноги.

«Ненавижу тебя, Маша, – шептал Спольников, лёжа на полу моей комнаты, захлебываясь кровью и умирая. – Ненавижу тебя…»

С этими словами Антон и умер.

Мы были уже в коридоре, в южной части, пришлось осесть на время в технических комнатах. Народ сбегался на выстрелы, мы слышали охрану, крики. Пришло время действовать! Мне пришлось взять одну из игл, которые были припрятаны у меня в рюкзаке, и провести манипуляцию с датчиком на руке, о которой мне рассказал Лёнька. Я даже не успела начать бояться той жуткой боли, о которой говорил Лёнька, потому что времени на это просто не было. Я больше боялась, что не сработает его открытие – и тогда хоть ножом этот датчик вырезай…

Вебер и Рожков, которым я наказала не пытаться мне помочь, воочию увидели, как целых двенадцать секунд своей жизни я лежала на полу, скрючившись от боли. Действительно было похоже на то, будто бы руку прошибло током, от запястья прямо до локтя, причем таким неслабым разрядом. Сработало, кстати! Датчик действительно был отключен. Без Лёньки бы, конечно, не выкрутились. Но спасибо я ему уже передать не смогу.

Теперь надо быстрее убираться отсюда, из этого проклятого города, пока нас не отловили.

Что нас ныне ждёт? Ух что! По мне снова поползла липкая нервозность: зацепила, оцарапала, судорогой прошлась по всему телу. Вебер сказал, что нам в Москву надо сначала. Там какой‑то человек есть, который может мне этот датчик снять. Да и в Купол легче из Москвы добраться будет. Так что нам предстоит долгое путешествие. Но я была счастлива – с Вебером вместе хоть на край света!

Боже мой, сколько ж энтузиазма сейчас горело во мне огненным пламенем. После трех лет заточения в Адвеге – выбраться! Добраться до Посткарантина – и вперёд, за горизонт вместе с Вебером… Не просто выбраться, а вот так, с ним. И домой ведь, домой!

Я снова опустилась в омут мыслей, касающихся предстоящего путешествия до ближайшего населенного пункта, которое нам предстояло совершить с Вебером в ночи. Я прекрасно отдавала себе отчет в том, что на нас могут напасть головорезы или, например, мутанты в первые же полчаса после того, как мы выберемся за гермодвери Адвеги. Но куда тут без риска‑то? Там, под небом, на мёртвых землях, вся жизнь сплошной риск. Однако, по мне, уж лучше колючий риск, чем такая «добрая» безопасность, как здесь, в Адвеге.

Спустившись на лифтах вниз, на площадку с решетчатым полом, мы с Рожковым быстрым шагом направились вперёд. Я посмотрела на Вебера. Он нервничал, и я знала почему: за нами по пятам шла погоня. После того, как я отключила датчик, наёмник только и успел поднять меня на ноги, схватить мой рюкзак и, крепко сжимая меня за руку, бегом увести за собой в сторону лифтов окольными путями вслед за Рожковым.

До сих пор никто ничего не знал о том, что Рожков помогает нам. И нельзя было допустить, чтобы узнал.

Мы подошли к железнодорожным путям. Эдуард Валентинович спустился по маленькой ржавой лесенке к рельсам, потом мы с Вебером помогли спустить собак. Саша спрыгнул вниз, и затем подал мне руку. Оказавшись на путях, я огляделась в полутьме огромных, уходящих вдаль тоннелей. У стен и у перегородок пылились ветхие коробки, деревянные ящики, старое техническое оборудование глыбами нависало над неработающими терминалами. Где‑то свистел затхлый ветер. Ух, и как же сыро здесь было…

Эти пути, на которые мы спустились, вели прямиком к гермодвери и уже давно не использовались. Мы так быстро шли по ним, что через десять минут у меня уже совсем сбилось дыхание, да и бок болел, сил моих оставалось всё меньше. Останавливаться было нельзя, но и бежать я уже была не в состоянии. Когда замедлила шаг, Эдуард Валентинович посмотрел на Вебера, выпучив глаза, затем повернулся ко мне.

– Скоро, ребятки, уже совсем скоро…

– Осталось чуть‑чуть, Машка, – прохрипел Вебер мне, крепко сжимая мою ладонь в своей. – Потерпи.

И действительно, уже через минуту впереди я увидела очертания вагонов – зеленых, красных, синих. Где‑то чернел уголь, где‑то тяжёлыми насыпями лежал песок. Мы бежали вперёд, и я всё таращилась на эти вагоны, ощущая, как по лицу стекает солёный пот и как кончики вымокших волос щекочут кожу лица.

Рожков резко остановился. Положив одну руку на стену, наклонился и теперь пытался отдышаться. Некоторое время мы молча стояли в промозглой свежести огромного тоннеля, переводя дыхание.

– Маша, – позвал меня Вебер.

Я обернулась. Каре‑зеленые глаза Вебера в здешней темноте казались чёрными. Он смотрел на меня, и по его взгляду я всё прекрасно понимала – надо быть готовой.

Я выдохнула. Итак, через несколько минут мы выйдем на поверхность.