Зиновья Душкова – Я всегда с вами. Книга II (страница 14)
Когда и бабушка ушла, меня привезли сюда, в Чувашию. После четвёртого класса прибыла в деревню, где говорят только на чувашском языке, по-русски никто ни слова не знает. И меня оставили среди детей. Вышла на улицу – и всё. И я была поражена тому, что многие слова звучали точно так же, как на гагаузском языке. И благодаря этому к концу первого года я уже так разговаривала на чувашском, что меня нельзя было отличить от других детей; кроме того, дети этой деревни изобрели тайный язык, вставляя особые слоги в слова, на котором я также легко говорила.
Есть исследование, статья о происхождении гагаузов, о том, что корни их уходят в Индостан и что в гагаузском языке очень много слов из санскрита. А я вам говорю: меня потрясло то, что гагаузский язык очень похож на чувашский.
И когда я впервые приехала в Индию, у меня было такое ощущение, что я приехала в своё родное село. У них именно такая же нота звучания. Они такие же совершенно спокойные, как в гагаузском селе. Здесь, в Чувашии, люди более эмоциональные, особенно когда самогон сделают, – потом уж их не остановить! А там, в гагаузском селе, они настолько терпеливы, настолько спокойны; там никогда не увидишь пьяных, хотя у всех есть вино; агрессивность совершенно не присуща основной массе этого народа. И насколько же они похожи на индийцев! И мне, в общем-то, очень легко было учиться говорить на хинди.
Я приехала в Кулу в первый раз в 1995 году. До этого я три года уже писала и готовилась к поездке в Индию, потому что мне было Сказано Владыкой, что я пришла для того, чтобы продолжить труды Елены Ивановны и Елены Петровны, соединить эти два Луча и дать Новый Виток, который должен, гармонично вплетаясь, основополагаться на тех Кругах, которые уже даны ими. И вот три года подготовки, и затем в ноябре 1995 года я приехала в Кулу, чтобы записать книгу “Братство. Надземная Обитель”.
Меня встретила Урсула, которая живёт там и является хранительницей этого дома. И ещё в живых я застала тогда Майна Деви, она была горничной Елены Ивановны. Сын её Дорджи присутствовал, когда было самадхи Николая Константиновича. Ему было лет четырнадцать, но он мало что помнит, потому что ребёнок не так близко допускался к этой семье. А Майна Деви – это единственный человек был, который помнил Елену Ивановну.
Майна Деви, когда увидела меня, расплакалась; и она постоянно старалась быть рядом со мной. Это удивительное сердце, конечно. Она говорила о Елене Ивановне, как говорят только о величайших Богах. Мы с ней заходили в дом, туда, где внизу мастерская Николая Константиновича была; рядом – кабинет Шибаева, наверху – кабинет Елены Ивановны. На английском Майна Деви знала несколько слов. Я на хинди ни одного слова не знала. (То есть одно знала: “намаскар”. Или два: ”сурья, намаскар”. “Сурья” – солнце и “намаскар” – приветствие.) И когда мы заходили в кабинет Шибаева, она всякий раз смотрела наверх. Скажет: “Елена”, – и её глаза наполнялись слезами, – видно было, насколько она любила Елену Ивановну! И Рерихи очень любили Майна Деви.
И Урсуле всегда казалось странным, почему это Майна Деви от меня не отходит. Когда приезжала группа из Новосибирска, она подошла к Юрию Михайловичу, говорит: “А Зиновья – это кто?” Он говорит: “Ну, как? Зиновья – это Зиновья”. – “А она не Елена Ивановна?” И, не дожидаясь ответа, развернулась и ушла, погружённая в свои мысли…
Я принимала “Братство”. В Индии я всегда полчетвёртого встаю; в четыре – уже пишу, то есть с рассвета – как идут токи – и до заката, в общем, не вставая. До этого я в горах не жила, пришла из низин, было всего несколько дней подготовки – очень ограниченный срок. А высочайший Огонь проводится в условиях высоты и холода. И, чтобы не опалить центры, я писала на свежем воздухе; иногда снег шёл, иногда снег с дождём.
Урсула не могла понять, что это я от рассвета до заката сижу и пишу: “Что ты пишешь? Переведи мне!” Говорю: “В другой раз. Это трудно перевести”. – “Ну, ладно!” Один раз она подошла и говорит: “А если я это возьму и брошу в огонь?” Я говорю: “Так это Огонь дал. Огню огонь не страшен. Берите, бросайте. Будет другое дано из Огня”. Она так посмотрела, задумалась и больше уже не стала выяснять.
После обеда начинал дуть холодный и пронизывающий ветер с Ладака; становилось ужасно холодно. И Урсула стала приносить что-нибудь горячее, заваривала лепестки роз и говорила: “Это хорошие. Я собрала их на самадхи Николая Константиновича”. Там розы растут прямо возле камня.
Или подойдёт: “Ты не отвлекайся. Ты вот это поешь”. Сядет рядом, сама поест какую-нибудь кашу, варенье. Потом уйдёт, оглянется, посмотрит. Но это уже позже…
А что Майна Деви? Допустим, её кто-то угостит шоколадкой; она бы её внукам отнесла или сама съела, – нет! – она идёт ко мне с этой шоколадкой, подходит и показывает: “Не разговаривай со мной, молчи, только возьми”. Ну, возьму кусочек. Она сядет рядом и так сидит, боится дышать… Я ей говорю: “Майна Деви, я скоро приеду. Я вернусь. Я научусь говорить на хинди. Я тебе обещаю. И когда я приеду, мы с тобой уже будем разговаривать на хинди”.
Я уехала 30 января 1996-го и в 1997 году в конце января приехала. Я приехала с подарками для неё, для всех, так спешила, так хотелось увидеть Майна Деви…
А когда я уезжала, то пошла попрощаться с ними со всеми. Мы с Урсулой опять пошли на самадхи. Урсула говорит, обращаясь к Дорджи: “Смотри-ка, как интересно! Когда приехала Зиновья, в первый день пробился нарцисс из-под камня, расцвёл. И когда она уезжает – в эту ночь опять расцвёл нарцисс”. 25 декабря расцвёл нарцисс, выбился из-под камня.
Потом пошли к Майна Деви, Урсула говорит: “Вот, Зиновья уезжает”. А она как раз помылась, выходит, обняла и так начала плакать, как будто прощалась со мной. Я говорю: “Не надо плакать. Я приеду скоро. Я вернусь, и мы будем говорить на хинди. Ты только обязательно меня дождись”.
Следующий раз я приехала с подарками, такая счастливая: “Это для Майна Деви, – говорю, – а где она?” И Урсула ответила: ”А её нет, она ушла…” У неё, оказывается, был рак печени. И это же не в одночасье произошло. Она была очень бедная женщина, – никаких обезболивающих, никаких уколов. И она ещё тогда болела. И у этого человека не было страданий на лице, у неё всегда была улыбка. Она сидела рядом и смотрела на горы, она была бесконечно счастлива внутри. Меня, конечно же, потрясло – сколько в ней было терпения, сколько кротости! И очень жалко, что так нам и не удалось поговорить.
Когда я уехала из Кулу, я много путешествовала, была в Дхармсале, Адьяре, в Бангалоре. Ездила на автобусах, одна. Выбирала, естественно, самые дешёвые; понятно, какие там слои населения. Допустим, ночь, еду на автобусе и говорю: “Есть добровольцы? Кто знает английский?” Кто-нибудь отвечает: “Есть!” – “Учите меня хинди!” Или сижу на вокзале, таким же образом учу хинди. Одновременно училась и английскому, и хинди. В школе я учила немецкий, здесь, в Чебоксарах; а потом в Больше-Яниково у нас вообще не было иностранного языка…
Об Индии можно говорить бесконечно. Я там четырежды уже была. В Кулу из тех, кто видел Елену Ивановну и Николая Константиновича, остался только Дорджи. Это сын Майна Деви, он помогает Урсуле. Но он, собственно, ничего не может сказать полезного о Елене Ивановне, потому что он с ней близко не соприкасался, видел издалека.
Ещё один свидетель того времени остался в живых – коммунист, зовут его камрад Пол, живёт в Кулу. Он раз в две недели приходил к Николаю Константиновичу, и он рассказывал о своих беседах с Николаем Константиновичем. Елену Ивановну он только видел издалека. Сказал, что она часто прогуливалась по саду и никогда ни с кем не общалась, потому что у неё было слабое здоровье. Но вы сами знаете, что Николай Константинович, словно щит, никого не подпускал к ней. Конечно же, тяжело воспринимать пространственные токи, тяжело общаться с людьми, но всё это нужно испытать самому, чтобы понять всю эту тягость.
В Калимпонге из живых свидетелей встретился только один человек, который видел Елену Ивановну. Он был слугой госпожи Морган. Елена Ивановна дружила с госпожой Морган, они иногда встречались и пили чай, и он прислуживал им за чаем. Но поскольку он уже старенький, то он, начиная говорить о Елене Ивановне, переходит на госпожу Морган и всё время описывает госпожу Морган; в общем, всё у него смешалось. Вот такие остались свидетели.
Меня никогда не интересовали ощущения собственного тела. Меня интересовало самое главное – чтобы я как можно больше пропустила этого потока Огненного, чтобы я как можно больше записала параграфов, которые нужно записать, и в эту местность пропустила как можно больше тока.
А то, что происходит с моим телом, это отдельная большая история, которая меня очень мало волнует. Хотя иногда мне кажется: может быть, этот опыт кому-то нужен. Но я знаю, что каждый всё равно проходит свой путь, у каждого свои ощущения. У меня, допустим, температура очень высокая была, горело всё, меня несколько раз Спасали Владыки. Много таких ситуаций было. Очень тяжело, конечно. Несколько раз и воспламенение центров начиналось.