Зиновий Зиник – Руссофобка и фунгофил (страница 1)
Зиновий Зиник
Руссофобка и фунгофил. Роман
УДК 821.161.1.09
ББК 83.3(2Рос=Рус)6
З-72
Зиновий Зиник
Руссофобка и фунгофил: Роман / Зиновий Зиник. – М.: Новое литературное обозрение, 2026.
«Что же они с грибами делают? – пробормотал Константин, и в этом вопросе неважно было, кто такие «они» и о грибах ли вообще идет речь: с такой же интонацией он мог бы спросить и «Что же они с людьми делают?». Действие комедийного романа З. Зиника происходит в брежневскую эпоху на политическом фоне холодной войны. В советской Москве кулинар-любитель и грибник Костя был одержим европейской кухней, но, женившись на англичанке Клио – бывшей троцкистке и вегетарианке, – заностальгировал в Лондоне по русской кухне, черному хлебу и душевной широте. Со временем становится ясно, что под маской простака и шутника-грубияна скрывается изощренный манипулятор и демагог. Международного военного конфликта так и не происходит – катастрофически разрушается лишь личная жизнь героев этой трагикомической любовной истории, написанной сорок лет назад, но до сих пор не утерявшей своей актуальности. Зиновий Зиник – прозаик и эссеист. Эмигрировал из Советского Союза в 1975 году. С 1976 года живет в Великобритании. Автор книг «Ящик оргона» (2017), «Ермолка под тюрбаном» (2018), «Нога моего отца и другие реликвии» (2020), а также «Эмиграция как литературный прием» (2011), «Третий Иерусалим» (2013), «Нет причины для тревоги» (2022) и «Русская служба» (2024), вышедших в «НЛО».
ISBN 978-5-4448-2922-6
© З. Зиник, 1986, 2026
© Н. Агапова, дизайн обложки, 2026
© ООО «Новое литературное обозрение», 2026
Роман «Руссофобка и фунгофил» был впервые издан на русском языке в Лондоне в 1986 году, благодаря инициативе друзей, под шапкой издательства «Русская рулетка». Это была наша домашняя антреприза в складчину – с Игорем Померанцевым, Александром Моисеевичем Пятигорским, Севой Новгородцевым и Машей Слоним. Собственно, Маша Слоним и была движущей силой и единственным реальным работником издательства – она, с опытом работы в американском «Ардисе», единолично делала набор и верстку. Это был самиздат в тамиздате – первое русское издательство в Лондоне со времен Герцена. Тираж моего романа – третьей книги нашего издательства – печатался в типографии парижского «Синтаксиса», у диссидентов третьей волны – Марии Розановой и Андрея Синявского. Пять лет спустя появилось и московское издание романа – очень плохая ксерокопия лондонского набора со всеми опечатками, на очень плохой бумаге. Это была пиратская публикация неким издательством РУССЛИТ тиражом – по слухам – в 100 тысяч экземпляров. Мне сообщили, что весь тираж был тут же распродан (я не получил ни копейки) и книга исчезла в перестроечном хаосе. Рецензенты трех волн эмиграции и московские критики не слишком вникали в разницу между героиней-
Трудно было проигнорировать появление на русском языке фарса о ядерной войне, пацифизме и тоталитаризме, о троцкистах и вегетарианцах, изгнанниках и диссидентах – эти темы были тогда у всех на языке, а роман был еще и гротескной комедией любви англичанки и русского. Это был, пожалуй, мой единственный, коммерчески по-настоящему успешный роман.
За перевод тут же взялся Майкл Гленни, легендарный переводчик «Мастера и Маргариты». Любопытно, что Майкл Гленни, как и все лучшие переводчики эпохи холодной войны, учил русский в армии, где проходил службу в военной разведке. Роман был издан в его переводе крупными издательствами Лондона и Нью-Йорка, рецензии были ошеломительными, и почти сразу начались разговоры об экранизации романа британским телевидением. Опять же, вписываясь в дух эпохи, сценарий был заказан Лиан Окин. Драматург, сценарист и радиорежиссер Лиан Окин (Liane Aukin) была к тому времени одной из главных активисток женского пацифистского движения, с их многотысячными протестами против размещения американских ядерных ракет на территории Великобритании. К тому моменту мы стали близкими друзьями: ее воинствующий пацифизм прекрасно уживался с иронией и сатирическим отношением к массовым обсессиям, которыми я, собственно, и был озабочен. Выяснилось, что в этом мире можно сохранять близкие отношения, несмотря на полярно противоположные политические воззрения.
Этот фильм был показан по телевидению Би-би-си в 1993 году. О съемках этого фильма в трех частях с миллионным бюджетом надо было бы написать отдельный трактат. Сцены ужаса и унижения Клио в Москве брежневской эпохи очередей и дефицита, продуктовых распределителей и кухонных дрязг были засняты как фарс с готической подсветкой. Эти сцены казались мне неестественно гротескными. Но тридцать лет спустя этот гиньоль и готика воспринимаются как достоверный документ о восприятии брежневской Москвы глазами иностранки – как притча о духе того времени. В ходе съемок фильма меня поразил один любопытный аспект работы в кино. Для сцены в лесу, где мой герой ищет на рассвете грибы, отдел бутафории и реквизита произвел на свет весь грибной набор – подберезовики, подосиновики, белые и, конечно же, мухоморы, – с прожилками, бахромой, с корявыми ножками и бугорчатыми шляпками такими натуральными, что опытный глаз не отличил бы их на расстоянии от настоящих. После премьеры фильма мне подарили целую корзину этих бутафорских грибов – они даже на ощупь напоминали по фактуре настоящие. Я присутствовал на съемках этих сцен и убедился, что лес был дикий, с полянами, на месте бывшей военной базы, и могу вас уверить, что на каждой полянке, под осинами, дубами и орешником росли кучи настоящих грибов, включая белые. Однако зритель, объяснили мне, настоящий гриб не увидит, зрительский глаз в природу не верит, он верит в образ гриба, то есть – в мастерство кинематографа.
Но и этой искусственности оказалось недостаточно. Натуральный объект не воспринимается глазом кинокамеры естественно – без косметики, без макияжа. Чтобы предмет на экране выглядел естественно, нужна искусственная подсветка. Лишь неестественное выглядит в определенном ракурсе как натуральное. Бутафоры привезли для съемок целую тележку фантастически подлинной имитации грибов из синтетики. Выглядели они под каждым кустом совершенно достоверно (слепки с настоящих), но, опять же, по съемочным соображениям, для подсветки, их пришлось обмазать каким-то лаком, и они стали блестеть так, как могут сиять, как мы знаем, лишь только истинные поганки. Правда в искусстве, вопреки убеждениям Жан-Жака Руссо, достигается порой лишь через лакировку действительности.
1. ИЗЖОГА
Брак с иностранкой и, соответственно, эмиграция в басурманские земли не проходят безнаказанно: его мутило и выворачивало наизнанку от изжоги. Поступки, которые варганил ненасытный рассудок, отвергались привередливым желудком. Желчь поднималась по пищеводу, напалмом сжигая все на своем пути, и едкая гарь пожарища в груди темнила очи. Все кругом показалось ему омерзительным: английская лужайка, выстриженная по-военному, ежиком; английская садовая мебель – эти пыточные по своему неудобству железные стулья и шатающийся столик, выкрашенные по-больничному белой краской; и панически выглядывающее из-за туч английское солнце, явно страдающее манией преследования; и, наконец, английские лица, белые и безглазые, как огромные поганки на зеленой до оскомины могильной траве, – их приятно сковырнуть походя носком резинового сапога или сшибить прутом орешника.
Костя рыгнул, не потрудившись прикрыть рот ладошкой. И тут же перехватил осуждающий взгляд жены и хозяйки дома, Нуклии. То есть звали ее Клио, но в его раздраженном мозгу она проходила под кличкой Нуклия, поскольку вот уже который год с ее языка не сходила «нуклия бомб», то есть ядерная бомба.
Нуклия была воинствующей пацифисткой. Но сейчас готова была прикончить своего русского мужа, стереть с лица земли ядерным взрывом третьей мировой войны, если бы только можно было ограничить конфликт территорией, оккупированной кишками ее рыгающего супруга. Вместе с этим ядерным ударом по супругу исчез бы, однако, с лица земли и плод ее многолетних усилий мирного времени – четырехкомнатный домик за спиной, четырехметровый задний дворик, на лужайке которого они и сидели. Конечно, дом был не ахти каких размеров, и, когда Костя отправлялся в туалет на втором этаже (Клио безуспешно настаивала на том, чтобы он называл уборную «туалетом», а не этим омерзительным псевдофранцузским словом «сортир»), дверь в гостиную внизу приходилось плотно прикрывать: он издавал чудовищные звуки во время естественных отправлений, как будто в животе у него происходил ядерный взрыв. Да что тут говорить о продолжительных сессиях в местах уединенных размышлений, когда по ночам на супружеском ложе она просыпалась от бурчания у него в желудке. И неудивительно. Эти тонны освежеванной баранины, говядины и свинины, эти итальянские, закрученные в бычьи кишки колбасы и всякие салями, эти почки и вымя, и гусиные шейки и куриные пупки – перед глазами Клио вставали апокалиптические караваны обезглавленных коров, баранов со вспоротыми животами, птиц со свернутыми шеями, все они блеяли, мычали и ревели, и все эти звуки сливались в единое бурчание Костиного желудка. Костя же сидел с руками, вымазанными в крови, и рыгал.