Зиновий Юрьев – Чужое тело, или Паззл президента (страница 7)
– М-да, начало тридцать восьмой серии «Убийство под дождем»…
– Несколько вопросов, если вас не затруднит.
– Давай, секьюрити.
– Мобильный при ней нашли?
Старший лейтенант взял со стола листок и начал читать.
– Да нет, вроде. И что, ты думаешь, девчушку сбили машиной, чтобы украсть мобильный?
– Может, товарищ старший лейтенант, убийца боялся, что его номер остался в телефоне.
– Гм…
– И потом, не обнаружили ли у нее в кармане мелкие осколки стекла?
– В каком смысле?
– Понимаете, там вполне могла быть ампула, точнее ее осколки, с остатками того вещества, которое намеревались вколоть пациенту, то есть моему шефу.
– Ну, секьюрити, похоже, ты и впрямь милицейские погоны носил. Серия тридцать девятая. Давай твои позывные, я тебе сразу позвоню, когда проверим.
Костя медленно шел через парк к больничному корпусу. Неужели уже август к концу клонится – и не заметил, как лето прошмыгнуло. Вон и листочки начали кое-где желтеть, и ветерок холодный вполне по-осеннему под куртку забирается… Ну никак не хотелось верить, что Петр Григорьевич обречен. Так ему было хорошо за его широкой и надежной спиной. Всем, всем буквально был он обязан шефу. И тем, что вытащил он его тогда из милиции. И тем, что не считают теперь отец с матерью каждую копейку, когда нужно идти в аптеку. До этого отец от этих счетов и расчетов на глазах старился – не привык так жить. Все-таки был в советские времена кадровым военным. Деньги, говорят, людей не украшают. Может, оно и так. Зато их отсутствие людей уж точно портит. Отец с тех пор, как стал он работать у Петра Григорьевича, прямо на глазах изменился: и спокойнее стал, и мягче. Они на Петра Григорьевича как на святого молятся, только что портрет его в красный угол еще не повесили. И вообще, если бы не Петр Григорьевич, сидел бы он сейчас как пить дать где-нибудь в Мордовии в колонии общего режима и шил брезентовые рукавицы под выцветшим плакатом «На свободу с чистой совестью»… От того, что Петр Григорьевич рассказал ему накануне, на сердце ему словно защелку какую-то повесили – болело оно. Так жалко ему еще никогда никого не было. Прямо завыл бы от горя, как собака. Он, наверное, и был по натуре собакой, потому что только собака может быть так привязана к хозяину, как он к шефу.
Петр Григорьевич показался ему немножко оживленней сегодня, и он вкратце доложил ему о том, что уже успел.
– Может, – предложил он шефу, – все-таки посадить в коридоре у палаты хорошего человечка. Это организовать совсем не трудно. У меня есть старые знакомые, да и в отделении, которое убийством Даши занимается, тоже есть хорошие ребята.
– Думаю, Костя, – пожал плечами Петр Григорьевич, – что пока до штурма больницы дело не дойдет. Поезжай в офис и постарайся выяснить, знает ли кто-нибудь о моем диагнозе.
– Слушаю, шеф.
Днем в палату к Петру Григорьевичу зашел главврач Борис Васильевич.
– У меня к вам одна просьба, – сказал ему Петр Григорьевич.
– Слушаю.
– Проследите, пожалуйста, чтобы о моем диагнозе посторонние люди не знали. Это для меня очень важно, не столько лично, сколько для компании.
– Понимаю, – кивнул главврач и добавил с плохо скрытой обидой в голосе: – Уверяю вас, у нас персонал вымуштрован, врачебная тайна для нас отнюдь не абстрактное понятие, и всё, что касается пациентов, за пределы больницы не выходит и выйти не может.
Поразительно, почему-то заметил Петр Григорьевич, как у него изумительно выглажена рубашка. И усмехнулся про себя. Как часто он, однако, останавливает в последние дни внимание на пустяках. Прячется, должно быть, за ними от более серьезных вещей. Никогда раньше не подумал бы, что могут ничтожные пустяки быть человеку неким утешением.
– Спасибо, Борис Васильевич, очень надеюсь на вас. Иначе… – Он специально не закончил фразы, и главврач, кажется, почувствовал невысказанную угрозу. Он медленно кивнул и с видом подчеркнуто оскорбленного достоинства вышел из палаты.
Сразу после обеда в палату к Петру Григорьевичу вошел Гурген Ашотович.
– Как самочувствие, дорогой мой?
– Дышу еще.
– И слава богу. Вот, держите, – он протянул больному несколько отпечатанных листков.
– Что это? Набросок моего завещания?
– Ну, Петр Григорьевич, вы меня радуете. Узнаю ваш прежний юмор. Нет, до завещания еще дело не дошло, да вы его и без меня составите. Это вам советы по меню. Хотя, строго говоря, особых ограничений в еде я от вас не требую, но лучше не перегружать и без того ваш нагруженный желудочно-кишечный тракт. Кроме того, здесь указаны дозы того препарата, что я вам назначил. Если почувствуете тошноту, попробуйте старый дедовский способ – полстакана ледяной водички. Не поможет – попробуйте таблетку мотилиума. Болеутоляющее я вам тоже выписал, ну и снотворное. Пока этого достаточно. Да, чуть не забыл, – добавил Гурген Ашотович, – вот вам телефон человека, который очень хотел бы встретиться с вами. – Петру Григорьевичу показалось, что ничего доктор и не думал забывать и все эти рекомендации просто ширма для чего-то другого. – Держите.
– И по какому же поводу ваш знакомец хотел встретиться со мной?
– Понятия не имею, – для выразительности доктор даже покачал головой и театрально развел руками, отчего манжеты его голубой рубашки вылезли из-под халата.
– Простите, Гурген Ашотович, что-то, сдается мне, вы со мной в кошки-мышки играете. Вы давеча сами говорили, что это ваш знакомый, а теперь и понятия не имеете, зачем я ему.
– Не имею, – почему-то сразу нахохлился врач. – Просто просил он меня устроить с вами встречу. А на какой предмет – не знаю.
– Гм, и вы, зная меня и то, в каком я состоянии, советуете мне встретиться с ним? Так? Правильно я вас понял?
– Вы что, хотите, чтобы я честное пионерское дал или на библии поклялся? Да, я Семена, Семена Александровича знаю давным-давно. Лет пятьдесят, наверное. Учились в школе вместе. Хотя вижу его нечасто. Человек он, скажу вам прямо, довольно странный. Но что именно заинтересовало его в вас – не знаю и знать категорически не желаю, – врач даже слегка повысил голос.
– Боюсь, Гурген Ашотович, автора детективных романов из вас не получится. И знаете, почему? Потому что хорошему детективщику нужно заранее продумать все вопросы и ответы. Так, чтобы казались они естественными и убедительными. Вот сейчас я вас спрошу: а откуда это ваш знакомец знает о моем существовании и тем более о моей болезни? А? В выпуске новостей по телевизору сообщалось? Да не волнуйтесь вы так… Ведь я это…
– Я вас не понимаю, – пробормотал Гурген Ашотович, и желваки на его щеках угрожающе прокатились под кожей. – Я ведь вас не уговариваю…
– Уговариваете что сделать? Может, ваш друг хочет, чтобы я субсидировал постройку приюта для бездомных собак?
– Собак? При чем тут собаки? – почему-то разволновался доктор и недоуменно развел руками.
– Да ни при чем. Это я так, к слову. Тут как раз один такой собаколюб недавно по телевизору за это ратовал. Боюсь, мне как-то сейчас не до бродячих собак. Так что, простите…
– Ну, смотрите. Позвольте вам только намекнуть, что, может быть, вы сами не менее него можете быть заинтересованы во встрече. Если не более. Всё, Петр Григорьевич, больше не пытайте меня. С вашего разрешения я побегу, у меня, между прочим, кроме вас ведь и другие больные есть. Завтра утром выписывайтесь. Здесь вам делать больше нечего.
Такое было впечатление у Петра Григорьевича, что прекрасно Гурген знал, что от него хочет этот таинственный Семен Александрович. Знал и явно чего-то боялся…
Ну что ж, надо позвонить. Попытка – не пытка. Он набрал данный ему доктором номер.
– Ну, – нетерпеливо рявкнул кто-то в трубку, – кто там?
– Семен Александрович?
– Я, я.
– Это пациент Гургена Ашотовича Петр Григорьевич.
– А? Какой пациент? Гургена? А, да, да. Конечно. И что же вам, простите, нужно от меня?
– Прощать вас пока еще не за что. Из слов Гургена Ашотовича я понял, что это не я вами интересуюсь, а вы – мною.
– Что? Я? А, да, да. Конечно. Простите. Я, знаете, когда работаю, вообще перестаю что-либо соображать. Хотя, если честно, и когда не работаю, тоже мало что понимаю. Да-да, так мы о чем?
– Это я у вас хотел узнать.
– Сейчас сосредоточусь, старый осел…
– Это вы обо мне?
– О себе. Всё, я вернулся в наше измерение. Вас, если я правильно запомнил, Петром Григорьевичем звать?
– Совершенно верно.
– Ну что ж, если вы выделите мне толику вашего драгоценного времени, у нас может состояться ин-те-е-ресный разговор. Хотя предупреждаю вас заранее, что, скорее всего, вы решите, что перед вами клинический идиот. Что, если честно, может быть и не так уж далеко от истины.
– А все-таки о чем…
– Это, Григорий Петрович…
– С вашего разрешения, Петр Григорьевич.
– Простите, не хотел вас обидеть. Я хотел сказать, что это не совсем телефонный разговор. Когда вам Гурген окончательный диагноз поставил?
– Сейчас… Четыре дня тому назад.
– Гм… что ж, срок, пожалуй, достаточный.
– В каком смысле?
– Что? А, понимаю, что вы хотите спросить. Я хотел сказать, что, наверное, вы дозрели до нашей маленькой беседы.