Зиновий Шейнис – Солдаты революции. Десять портретов (страница 11)
Цюрупа, внутренне напрягшись, стараясь сохранить спокойствие, ждал, что будет дальше. Это еще больше разъярило чиновников. Выкрики продолжались. Цюрупа молчал. Но вдруг сквозь толпу чиновничьих пиджаков к Александру Дмитриевичу протиснулся человек с открытым приятным лицом, мягко улыбнулся и сказал, что народный комиссар вполне может на него рассчитывать. И он не одинок здесь.
— Кто вы? — спросил Цюрупа.
Тот подал руку, назвал себя:
— Шмидт Отто Юльевич, социал-демократ-интернационалист... В последние годы был приват-доцентом Киевского университета, а теперь по поручению своей партии... вот здесь.
Цюрупа пожал Шмидту руку, дружески ответил:
— Очень рад. Значит, работать будем вместе.
Через несколько недель решением Совнаркома Отто Юльевич Шмидт, математик и будущий знаменитый полярный исследователь и ученый, был назначен членом коллегии Народного комиссариата по продовольствию.
Уже в первые не только дни, но и часы Цюрупа, которому Центральный Комитет партии вверил столь высокий пост, попытался уяснить всеобщее положение с чисто практической точки зрения. Беседы с Владимиром Ильичем, с которым он встречался тогда каждый день, помогли выявить главное направление деятельности продовольственных органов и методы борьбы: прежде всего надо было создать аппарат — собрать бесстрашных и преданных людей, организовать продовольственные отряды из рабочих и послать их за хлебом, начать жесточайшую борьбу со спекуляцией и мешочниками.
Согласно решению Совнаркома народному комиссару по продовольствию предоставлены чрезвычайные полномочия. Это значит, что в руках Цюрупы по решению большевистской партии сосредоточивается громадная власть. Но ни он и никто другой из его сотрудников не имеют права злоупотреблять ею, ибо злоупотребление властью — это дискредитация революции и Советского государства. И Цюрупа каждодневно будет напоминать об этом. А когда через некоторое время злоупотребление властью все же произойдет, то этот случай с тамбовским губернским комиссаром продовольствия Гольдиным, как явление исключительно позорное, станет еще одним предупреждением для всей армии продработников.
А в Тамбове было вот что. Губернский продкомиссар разослал предписание:
«Всем приемщикам, всем контрагентам. Вмените в обязанность заведующим ссыппунктов неуклонно следить за способом хранения, качеством хлеба. При первом случае порчи хлебов заведующий ссыппунктом будет расстрелян, приемщик передан в распоряжение Губчека»,
Распоряжение ретивого губпродкомиссара вызвало жалобы. Стало ясно, что в Губчека будет передан он сам и строго ответит за превышение власти. Документ этот каким-то образом попал в руки Максима Горького, и тот передал его Владимиру Ильичу, стараясь оправдать распоряжение неопытностью губпродкомиссара. В связи с этим Ленин написал руководству Наркомпрода следующую записку:
«Горький передал мне эти бумаги, уверяя, что Гольдин — мальчик неопытный-де.
Это-де кулаки
Позвоните мне, пожалуйста, Ваше заключение: что следует сделать и что Вы сделали?
С коммунистическим приветом Ленин».
Из Наркомпрода полетела телеграмма в Тамбов: «Немедленно сообщите, приводился ли хоть в одном случае этот приказ в исполнение. Издавая его, Вы превысили полномочия... Отвечайте немедленно мне, копией Совобороны Ленину».
За превышение власти Гольдин получил соответствующее наказание. К счастью, дело не дошло до того, чтобы расстрелять какого-либо заведующего ссыпным пунктом. Повторяем, что случившееся было явлением исключительным для продработников, ибо законность действий была для них железным правилом.
Сразу после назначения Цюрупы ЦК партии и лично Владимир Ильич поручили ему подготовить Декрет о продовольственной диктатуре. Он до деталей продумал все формулировки, а чтобы быть абсолютно уверенным, выехал в подмосковные деревни поближе познакомиться с обстановкой, поговорить с крестьянами.
Сведения об этой его поездке весьма скупы, но все же позволяют рассказать, как это было. Поездом Цюрупа доехал до Серпухова, а оттуда на лошади, запряженной в повозку, прибыл в деревню. Мог он, конечно, отправиться и на автомобиле. Но тогда крестьяне сразу поняли бы, что приехало высокое начальство — автомобили в ту пору были редкостью.
Цюрупа заехал в первый крестьянский дом у околицы. Дом был не бедняцкий, не покосившаяся избенка с проваливающейся завалинкой, а добротный, крепко сбитый, с резными окнами и ставнями. Хозяин оказался середняком с лошадкой, тремя коровами, кое-каким инвентарем. Принял заезжего настороженно, спросил, кто и откуда, зачем пожаловал.
Цюрупа не солгал, сказав, что агроном, интересуется севом, скоро ведь пора и в поле выходить, земля плуга просит.
Приезд нового человека в деревню — всегда событие. В избу набились люди, слушали, что скажет приезжий, скупо, с крестьянской осторожностью и хитринкой отвечали на вопросы. Спрашивали, не знает ли агроном, что Советская власть дальше делать думает. В закромах, конечно, кое-что есть, но ведь и самим жить надо, а не все государству отдавать. Были и вопросы с подковыркой, и неопределенные угрозы неизвестно в чей адрес, осторожности ради — кто его знает, этого приезжего, откуда и зачем прибыл. Агроном вроде агроном, а пальто на нем не худое, больно городское...
Поездка в деревню дала Цюрупе толчок к новым размышлениям, позволила еще лучше понять настроение крестьянства, которое он и так хорошо знал.
8 мая 1918 года Цюрупа выступил с проектом Декрета о продовольственной диктатуре на заседании Совнаркома. Владимир Ильич одобрил проект и предложил создать особую комиссию для его доработки и представить к 18 часам завтрашнего дня, то есть к вечеру 9 мая. Точно в назначенное время Совнарком снова заслушал доклад Цюрупы. Ленин внес некоторые поправки и после принятия решения Совнаркомом подписал Декрет о продовольственной диктатуре.
На следующий день события разворачивались следующим образом. Отметить это очень важно, ибо между наркомом продовольствия и ВЦИКом, в котором довольно широко были представлены левые эсеры, произошел конфликт. Цюрупа заявил об отставке. 10 мая, видимо утром, Ленин написал Цюрупе письмо с просьбой подтвердить решение о создании продовольственных отрядов из рабочих для военного похода на деревенскую буржуазию и взяточников.
Александр Дмитриевич выполнил это поручение Владимира Ильича, но в тот же день, 10 мая, Ленин получил записку Цюрупы с сообщением о том, что в Президиуме ВЦИК только что закончилось редактирование декрета о чрезвычайных полномочиях народного комиссара по продовольствию и он не согласен с некоторыми поправками. Вот текст записки: «Только что закончилось рассмотрение декрета о продовольственном деле в президиуме Ц. И. К. Внесен ряд поправок, отмеченных черными чернилами. Есть весьма существенные, меняющие существо полномочий. Скажите вкратце Ваше мнение, а также сообщите формальный порядок его введения в виду того, что перед принятием декрета мной заявлено о сложении полномочий.
Цюрупа».
Ленин незамедлительно ответил:
«Декрет ухудшен (но, по-моему, в мелочах, и
Ваше заявление об отставке, пока она не принята, не имеет юрид[ического] значения».
По совету Владимира Ильича Цюрупа к вопросу об отставке больше не возвращался. Не то было время. И не тот он был человек, чтобы прекратить борьбу за хлеб.
Шла весна 1918 года.
До революции в кугушевском имении в эту пору уже бывала в разгаре деревенская страда, заканчивали сев, работали на огородах, в садах, и пчелы роем кружились над бесчисленными пасеками.
Александр Дмитриевич в Узенском вставал раньше всех — и в поле. Любил он бескрайние просторы Приуралья, вековые дубравы, напоенные ароматом хвои, сказочные поляны, на которых можно было увидеть и лису, и зайца, стремглав улепетывающего от своего вековечного врага.
Оставив лошадь где-нибудь у межи, Цюрупа часами без устали обходил поля, беседовал с крестьянами, смотрел, все ли сделано, как положено по агрономической науке. Любил он порядок — не тот педантичный скучный порядок, от которого душу воротит, а мощную гармонию, созданную природой, общение с ней, дающее радость и дарующее душевный покой.
Часто он объезжал поля вместе с Вячеславом Александровичем Кугушевым. Добрая лошадка из знатных конюшен, запряженная в двуколку, быстро несла их от поля к полю, от дубравы к дубраве. Домой возвращались, когда солнце стояло высоко, и вся большая семья садилась обедать. За длинным столом в «едовой», как ее шутя называл Кугушев, рассаживалось много народу, часто приезжали друзья-подпольщики из Уфы, а то и прямо из Петербурга. После обеда Александр Дмитриевич уединялся с ними в своей комнате: обсуждались важные вопросы, задумывались побеги из тюрем, говорили о создании новых организаций партии. Князь Кугушев передавал для этой цели большие суммы денег.
Теперь все это было далеким прошлым, отрезано революцией. Ни в тюрьмах, ни в ссылке, где Александр Дмитриевич провел годы, он, конечно, не представлял себе, что путь будет легким, тем более в отсталой России. Но, возможно, и не предвидел всех будущих трудностей и той ломки, которую и ему лично придется пережить. Надо было обладать великой идейной убежденностью и несгибаемым моральным здоровьем, чтобы в бушующем море увидеть главное. Эти качества в полной мере были присущи бывшему студенту провинциального сельскохозяйственного училища, самому избравшему путь революционной борьбы...