Зигмунт Милошевский – Ярость (страница 35)
— Величина этой косточки — три миллиметра, ее ответвления не толще одной четвертой, возможно, одной третьей миллиметра. Во-первых, скорее всего, нет ни единого шанса, чтобы столь небольшая структура пережила ее обработку щелочью. Во-вторых, я просто не верю, чтобы той магме, в которую должны превратиться растворенные гидроокисью натрия останки, отыскать что-либо такого размера.
Шацкий внимательно слушал. Ему не нравилось то, что слышал, благодаря собственным стремечкам, неизменным от рождения. Не нравилось, потому что заключения профессора сводились к тому, чтобы сделать вероятным тезис о безумном серийном убийце.
— Пан профессор, — сказал он, — я все понимаю, но что это: теоретические размышления, или же мы говорим о данном конкретном случае?
— Пан прокурор, — Франкенштейн поглядел на гостя над оправой очков, — и я, и мой коллектив, не спим уже несколько дней, анализируя и подвергая перекрестному анализу генетические данные из всех двухсот шести костей по вашему указанию, а единственной поддержкой и признанием, которые мы получаем взамен, становится ваше растущее раздражение. Неужели я не имею права попросить у вас потерпеть несколько секунд?
Шацкому следовало заткнуться и одарить собеседника вежливой улыбкой, в конце концов, эта пара минут никого не спасет. К сожалению, именно такие образцы поведения получались у него хуже всего.
— Прошу понять, что имеются профессии, где время играет большое значение, а целью является нечто иное, чем публикация в научном журнале, который читает четверо коллег.
Франкенштейн деликатно усмехнулся.
— Ну конечно же, справедливость, чуть не забыл.
— Извиняюсь, но я сам из Польши.
— Как говорил философ, «будьте недоверчивыми в отношении всех, кто слишком много говорит о справедливости».
— Пока что о справедливости я не проронил ни слова.
Профессор снял очки, вынул из кармана кусочек замши, тщательно протер стекла. Похоже, пауза была его любимейшим риторическим ходом.
— Кто-то потратил массу сил, чтобы собрать идеальный скелет, — сказал он. — Так, чтобы всего хватало. Вы получите от меня отчет со всеми подробностями, но самые главные определения будут следующими: большая часть костей принадлежит Найману. Но не все. Часть костей обеих ладоней имели другого хозяина, мужчину.
— Вы можете установить пол на основе ДНК? А возраст? Другие данные?
— Цвет глаз, цвет волос. Возраст, к сожалению, в очень и очень приблизительных границах, да и то, после сложных тестов. Я могу продолжать, или вы предпочитаете теоретические размышления?
На сей раз заткнулся Шацкий.
— Но, что интересно, в скелете имеется еще двенадцать костей, не принадлежащих Найману, и ни одна из них не была обработана щелочью. Помимо отбора ДНК, я распорядился выполнить химический анализ.
Шацкий вопросительно глянул на Франкенштейна.
— Шесть из них — это слуховые косточки. Два набора по три косточки. Один набор принадлежал мужчине, а второй — женщине.
— Этот мужчина — владелец ладони?
— Нет, это три различных человека.
— А оставшиеся шесть?
— Похоже, что это просто декорация.
— Потому что?
— Это несколько мелких косточек из различных мест. — Франкенштейн спрятал карандаш, а вместо него извлек раздвижную указку. — Копчик, другими словами — хвостовая кость, на самом конце позвоночника. Мечевидный отросток, вот тут, на самом конце грудины. И четыре самых маленьких фаланги различных пальцев на обеих стопах. все эти кости, во-первых, по-настоящему старые, во-вторых, они не обрабатывались щелочью, в-третьих, они принадлежали женщине.
Какое-то время Шацкий анализировал эту информацию.
— То есть, уже после убийства кто-то сложил паззл из костей, проверил, чего ему не хватает и недостающие элементы выкопал из какой-то старой могилы.
— Именно такая гипотеза и приходит сразу же в голову.
— Почему?
— К счастью, на этот вопрос ответ я искать не должен.
А я должен, подумал Шацкий. В голове пронеслось несколько следственных версий, одна хуже другой. И в каждой возникал некий мрачный псих, который сидит в одной из варминьских гаргамелей,[68] среди кучек рассортированных костей, и вот он подсчитывает, чего ему еще не хватает, чтобы произведение было завершено. Чтоб он сдох!
— То есть, здесь кости пяти человек? — спросил прокурор, чтобы профессор подтвердил. — Наш покойник в главной роли, на вторых ролях: владелец руки, уха и владелица другого уха, ну и в качестве кордебалета — симпатичная мадам-донор не хватающих деталек.
Франкенштейн слегка кивнул.
— А где тут у вас отделение нейрохирургии? — спросил Шацкий.
— Новое здание в глубине, слева, третий этаж.
Прокурор Теодор Шацкий на прощание протянул руку профессору, после чего он вышел из прозекторской. Только лишь в коридоре ему пришло в голову, что следовало бы как-то поблагодарить. Он чуть было не повернул назад, но посчитал, что нет времени. А кроме того, помощь органам следствия — это обязанность гражданина, не хватало еще каждому отсылать цветочки.
Выйдя из здания «Анатомикума», он огляделся по сторонам. «В глубине» должно было означать подальше от улицы, и действительно, из-за прусской застройки выглядывало новое здание. Шацкий направился туда через больничный двор. Летом это наверняка был очень даже приличный сад, сейчас же он представлял собой несколько пересеченных аллейками скопищ грязи и старой травы, из которой выстреливали черные стволы старых деревьев.
Добравшись до новой части комплекса, он с удовольствием отметил, что проектировщики больницы были не только первыми в послевоенной истории города, которым удалось достичь чего-то большего, чем просто блевануть в публичное пространство. Они же были первыми, которым удалось довольно-таки толково соединить характерные прусские постройки из красного кирпича с современной архитектурой. В результате чего новый комплекс создавал и современное, и профессиональное, но еще и симпатичное впечатление — больницы, в которой бы хотелось поболеть, раз уж где-то надо.
Шацкий прошел автоматически открывающиеся двери и приемный покой, на лифте поднялся на третий этаж. Как обычно во всех больницах, на первом этаже царил кавардак и говор, а в отделениях царило спокойствие, коридоры были пустые, пахло дезинфекцией и кофе, перешептывания смешивались с шорохом медицинской аппаратуры.
За стойкой дежурки никого не было, Шацкий встал рядом и ожидал. Вообще-то, он искал предлога, чтобы отсюда улетучиться. Потому он даже не искал зрительного контакта с женщиной-врачом, которая вышла из одной из комнат и с папкой в руке направлялась куда-то быстрым шагом. Он был уверен, что та пройдет мимо, но она глянула на него, наморщила брови и резко остановилась.
— Вы кого-то ищете? — спросила она.
Прокурор глянул на женщину. Сорок плюс несколько лет, мелкого сложения, темные волосы, очки, челка. Тип отличницы. Папкой заслонялась словно щитом.
Он назвал имя и фамилию.
Женщина-врач, вместо того, чтобы ответить, повернула голову так, словно над чем-то интенсивно раздумывает. Характерный жест показался Шацкому знакомым. Кто это так же делал? Женя? Начальница?
— А кем вы являетесь для больной?
— Прокурором. Теодор Шацкий.
Услышав эти слова, хранившая профессиональный холодок женщина заулыбалась, как будто встретила почтальона, принесшего возврат НДС.
— Ну конечно же, прокурор Шацкий собственной особой! А я всю думала, ну откуда я вас знаю. Очень, очень рада, что могу с вами познакомиться. Прошу прощения, я бы с удовольствием еще побеседовала, но уже опаздываю на консилиум. Может быть в другой раз, хорошо? — и она улыбнулась, но теперь уже ободряюще.
Тот покачал головой, не имея ни малейшего понятия, как объяснить собственную славу в нейрохирургии.
— Последняя дверь по правой стороне! — крикнула женщина, прежде чем скрыться в лифте.
Шацкий поблагодарил вслед, подождал, пока лифт закроется, постоял еще минутку, но под конец посчитал, что необходимо как можно скорее покончить с этой встречей. Быстрым шагом он направился вперед, прошел мимо нескольких больничных палат, пустых или наполовину пустых, и наконец очутился в палате, где на единственной кровати лежала молодая женщина.
И выглядела она довольно-таки обычно.
Сознание приходит и уходит совершенно неожиданно, как будто бы кто-то баловался головным рубильником, так люди иногда щелкают авторучкой.
Щелк.
И темнота сменяется белой ватой, которая потом превращается в молочное стекло, за которым перемещаются различные нерезкие пятна, но потихоньку и они начинают обретать резкость. Она с трудом концентрируется на них.
Щелк.
Темнота.
Щелк.
И темноту заменяет белая вата, появляется какая-то мысль, летучая, слабенькая, достаточная лишь для того, чтобы подтвердить, что она — это она, позволяя ей определить себя сознательным существом. Она концентрируется на этой мысли и выстраивает вокруг нее последующие; раз уж ей известно, кто она такая, теперь пытается вспомнить, где находится и почему. Ей кажется, что каждую из мыслей нужно догонять. А это ужасно мучительно.
Щелк.
Сражение она ведет уже долго, но имеются и первые успехи. Несколько раз она удерживает сознание настолько долго, что понимает: она находится в больнице, с ней что-то случилось. Один раз она приходит к ужасному выводу, что прожила в коме тридцать лет и теперь уже никого не знает. Но сразу же после того уплывает — щелк — а когда приходит в себя, этого заключения уже не помнит.