Зигмунт Милошевский – Ярость (страница 16)
Мужчина вошел в женщину и вздохнул. Его жена поперхнулась, но всего лишь на мгновение.
И это занятие никак нельзя было назвать любовью — только лишь олимпийским видом спорта. Они долго тренировались, чтобы женщина преодолела рвотный инстинкт, долго подбирали подходящие таблетки от болей горла. Чтобы он мог войти в нее как можно глубже, чтобы ее горло окутало его член. Иногда — вот как сейчас — он чувствовал пульсацию ее гортани, словно она пыталась его заглотать.
Мужчина глядел на женщину сверху. Та лежала, разбросав руки и ноги, свесив голову, рот широко раскрыт, глаза закрыты — словно труп, будто пьяная, что заснула в одежде, едва добравшись до кровати. Только лишь резко дергающаяся диафрагма, когда женщина боролась с рвотой при помощи специальной техники, выдавала, что жена не спит.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
среда, 27 ноября 2013 года
Чуть ли не каждый день по телевизору показывают людей, кричащих, что «с этим следует идти к прокурору». Прокурор Теодор Шацкий из собственного опыта знал, что только лишь на воплях редко когда заканчивается — такие люди и на самом деле потом идут к прокурору. И он считал, что наибольшим кошмаром этой профессии является данная серому обывателю возможность ни с того, ни с сего прийти с улицы в официальную службу и подать уведомление о преступлении, сводя роль высокообразованного стража права к деятельности городового.
Потому он с трудом сохранил профессиональное выражение лица, когда под дверью собственного кабинета увидал нервно мнущую ручки сумки посетительницу. Сегодня было не его дежурство, но швейцар сообщил, что дежурная опоздает, в пробке застряла, а все по причине ремонта на перекрестке Варшавской и Тобрука, а кроме того, пан сам понимает — Ольштын. Похоже, все эмоции Шацкого проявились на лице, потому что швейцар выглянул из своего окошечка и прибавил утешительным тоном:
— Но скоро построят трамвай, и все будет по-другому, вот увидите!
Шацкий пригласил женщину пройти в кабинет, улыбаясь и от всего сердца надеясь на то, что все это какая-то глупость, с которой сможет отослать ее в полицию. Или даже еще лучше: посоветовать, чтобы она подыскала себе юриста. Он не мог дождаться того, чтобы поехать на Варшавскую и узнать, что же открыл Франкенштейн.
— Я вас слушаю, — Шацкому хотелось, чтобы голос его прозвучал холодно и профессионально, но произнес он эти слова словно офицер НКВД, которому какой-то рядовой морочит голову.
— Я хочу подать уведомление о совершении преступления, — механически пробарабанила женщина, как будто бы всю дорогу повторяла это предложение про себя.
— Да, конечно.
Шацкий вынул соответствующий бланк и карандаш, глядя на сидящую напротив гражданку и пытаясь угадать, с чем же та пришла. Нет, из общественных низов она не была, хорошо одетая, ухоженная, прическа простая, но, вместе с тем, и элегантная. Тип той женщины, которая предпочтет прийти в прокуратуру, а не в полицию, поскольку в подобном окружении она чувствует себя лучше. Возраст около тридцати, красота продавщицы из парфюмерного отдела: красива настолько, чтобы хорошо свидетельствовать о фирме, но и не настолько, чтобы посетительницы стыдились делать покупки.
— В общем… я хотела сообщить о том, что муж… что муж меня, в общем, я его просто боюсь.
Замечательно, для начала дня дело об издевательствах. Злорадно он представил себе содержание несуществующего предписания: «В том случае, если кто-то постоянно доводит другое лицо до перепуга и порождает в нем чувство угрозы, он подлежит наказанию лишения чувства безопасности на срок до трех лет».
— А может пани желала бы переговорить с моей коллегой-женщиной? — мягко спросил Шацкий. На кончике языке у него уже была маленькая ложь, что, в соответствии с новыми положениями, сообщения по вопросу домашнего насилия женщины обязаны делать только лишь чиновницам. Но он подавил ее, немного из чувства стыда, немного — из чувства обязанности, немного — из страха того, что ложь выйдет на свет божий.
Женщина отрицательно покачала головой.
Шацкий записал ее личные данные. Имя, фамилия, адрес. Какая-то деревня под Ольштыном, по дороге, насколько ему помнилось, на Лукту. Тридцать два года, по образованию — логопед, по профессии — инструктор верховой езды и парусного спорта.
— То есть, до недавнего времени, — поправилась просительница. — Сейчас-то я сижу с ребенком.
— Я зачитаю вам закон, который может быть здесь применен, — сказал хозяин кабинета. — Статья двести седьмая уголовного кодекса говорит о физическом или психическом издевательстве над родственником. За это может угрожать от трех месяцев до пяти лет. И даже до десяти, если запретное деяние связано с применением особой жестокости. Насколько я понимаю, пани желает заявить об издевательстве.
— Я просто боюсь его.
— А у пани имеются доказательства физического насилия? — у Шацкого не было времени на долгие беседы.
— Не поняла.
— Снятие побоев или, по крайней мере, документы после лечения переломов или травм. Если у вас их нет, мы можем извлечь соответствующие данные из поликлиники или больницы.
— Но ведь он меня никогда ни разу не ударил, — женщина произнесла это с таким жаром, словно пришла сюда лишь для того, чтобы встать на защиту мужа.
— То есть, мы не говорим о физическом насилии?
Просительница беспомощно глядела на Шацкого, облизывая губы.
— Так мы говорим о физическом насилии — или нет? Повреждения тела? Раны? Синяки? Что-то другое?
— Но я же говорю, что нет.
Шацкий сложил руки, словно собираясь молиться, и посчитал про себя до пяти, повторяя себе, что это цена за выбор профессии, заключающейся в службе гражданам. Всем без исключения. Даже таким, которые считают его контору чем-то вроде консультации по вопросам разводов.
— Следовательно — это психическое насилие. Он обзывал вас? Угрожал, что применит физическое насилие?
— Ну, если прямо, так нет.
— У вас есть дети?
— Сын, ему почти три годика.
— Он его бьет? Кричит на него? Пренебрегает им?
— С чего бы, это превосходный отец, современный. Он им замечательно занимается.
— Проше пани, — начал Шацкий, желая сказать после запятой, что просительница ошиблась адресом, и что «Газэта Ольштыньска» обязательно организует плебисцит на звание мужа и отца года, но в последний момент сдержался. — Насколько я понял, муж не бьет ни вас, ни ребенка, он не ругает вас, даже не кричит. Быть может, он вас держит под замком? Никуда не выпускает?
— Да нет.
— Но вы чувствуете, будто бы вам что-то угрожает.
Женщина подняла дрожащие ладони в жесте беспомощности. Кожица у ногтей была обкусана до живого. Невроз, подумал Шацкий. Только ведь невроз — это еще не доказательство преступления. Последнее предложение следует оформить в виде вопроса, вникнуть, дать ей время выговориться. За дверью ожидал мир с реальными преступлениями, у него не было времени заниматься проблемами придуманными.
— Потому что он все так контролирует, не оставляет никакого пространства, — произнесла женщина наконец. — Например, мне нужно заплатить кредиткой, так настоящий допрос: где я заплатила, сколько заплатила. И чек необходимо приколоть в тетрадку с расходами. Оно все вроде как и мелочи. И все должно быть только так, как он хочет, все…
Она снизила голос, словно ожидая поощрения, толчка в нужном направлении.
Шацкий ожидающе глядел на посетительницу.
— Но только знаете ли, правда ведь и то, что я сама тоже немного рассеянная. Опять же, с этими деньгами, пан сам знает, как оно случается. Если сотню разменяешь, значит — сотню потеряешь. — Женщина нервно рассмеялась. — Мне очень жаль, я столько собиралась, а теперь только трачу ваше время. Я безнадежна.
— Для этого мы здесь и существуем, — ответил Шацкий таким тоном, чтобы у посетительницы не оставалось никаких сомнений, что все оно с точностью до наоборот.