Зигмунт Милошевский – Ярость (ЛП) (страница 7)
— Ставь разогреваться, а я схожу к Хеле.
— Ага, но ты вернешься к какому-то конкретному времени, или я могу отправиться в бассейн?
Тон ее не оставлял никаких сомнений, что никакой бассейн ее сейчас не интересует. Просто она так дает понять, насколько будет обижена и разочарована, если очередной вечер проведет сама.
— Я ненадолго.
В комнате Хели горел только ночник, шестнадцатилетняя дочка Шацкого лежала на кровати, накрывшись тонкой курточкой, словно это было единственное доступное ей покрывало.
— Посидишь со мной?
Шацкий присел к дочери.
— С тобой что-то не так?
— Голова болит. Наверное, это климат. А ты знаешь, что прусские солдаты получали здесь добавку за работу в трудных условиях? Сырость подрывала их здоровье. Я же из-за этого не могу сконцентрироваться на учебе.
Шацкий почувствовал раздражение. Он уже хотел ядовито сообщить, что этот живописный анекдот относится к Вроцлаву, а во-вторых, какой еще, черт подери, учебе, ведь буквально только что на кухне прекрасно развивались светские отношения. Но от открытого конфликта он предпочел уклониться. В разговорах с дочкой он никак не мог найти никакой разумной средины, когда доходило до спорных ситуаций, тем более — трудных эмоционально, которые требовали разговора серьезного и душевного. Он либо уходил в агрессию, либо же бежал в какую-то болтовню ни о чем, типа «ну как там в школе — классно — ну, супер».
— А что нужно учить?
— Нам необходимо сделать проект, презентацию о польском ученом.
— Коперник или Склодовская?
Хелена выпрямилась, даже весьма шустро для несчастной жертвы, которой три месяца пребывания в Ольштыне разрушили здоровье и заразили ревматизмом суставы.
— Ну вот как раз мне бы не хотелось. В интернете я нашла различные варшавские проекты и презентацию о Вольщане.[19] Ну, ты знаешь, это тот…
— Я знаю.
— Впрочем, я тебе покажу.
Хеля потянулась к компьютеру.
— Только про Вольщана мне тоже не хочется. Тут есть один документ, глянь…
— Говоря по правде… мои макароны… — Не хватало еще, чтобы Шацкий начал заикаться. Если бы кто-нибудь записал эту сцену и забросил в Нэт, то многие осужденные прокурором Теодором Шацким, и теперь находящиеся в польских пенитенциарных заведениях, порвали бы себе животы со смеху.
Дочка глянула на него, несколько недоверчиво, немного вопросительно. Ее мать всегда так на него глядела.
— Мария Янион?[20] — с вежливой заинтересованностью спросил наконец Шацкий.
— Выдающийся ученый. Женщина. И лесбиянка. Мне показалось, что здесь, на селе, немного гендера пригодилось бы. Я покажу тебе фрагмент этого фильма, хотелось бы с него начать… Я так возбуждена, но ведь в новой школе поначалу нужно выделиться. Понимаешь?
Внизу хлопнула дверь.
Прокурор Теодор Шацкий подумал, что этот вечер будет долгим.
ГЛАВА ВТОРАЯ
вторник, 26 ноября 2013 года
Прокурор Теодор Шацкий пил мелкими глоточками кофе в кухне размерами с однокомнатную квартиру и делал вид, что поглощен чтением «Газэты Ольштынскей», чтобы не принимать участия в висящем в воздухе разговоре относительно эмоций. Его маскировка была далеко не первого сорта, так как не было в мире человека, которого бы «Газэта Олтьштынска» могла бы настолько заинтересовать. Шацкий не раз размышлял о том, кто здесь глядит власти на руки, если местные средства массовой информации занимаются — как в этом конкретно номере — плебисцитами по теме самого симпатичного почтальона. Мазнул глазами по стандартному тексту о насилии в семьях — три тысячи новых голубых карт[23] в регионе, какой-то полицейский, имеющий хоть какие-то мозги в голове, предлагает усилить бдительность, поскольку очень редко жертвы и преступники берутся из патологических семей. На какой-то миг взгляд Шацкого привлек драматический фоторепортаж о спасении лося, застрявшего в какой-то заполненной грязью яме. Он еще подумал, что следует спрятать газету от Хели, в противном случае та снова станет выступать, что приходится жить в лесу с дикими зверями. Лося спасли охотники, что породило у Шацкого подозрение, что поначалу они сами животное туда загнали, чтобы потом иметь возможность говорить с телеэкрана, что они, мол, вовсе не стая накачанных тестостероном придурков, которым хочется, после приличного употребления водки с бигусом, кого-то пострелять. Нет, они зверей спасают!
— О тебе что-нибудь имеется?
Шацкий удивленно глянул на Женю.
— Нет, а что?
— Аделя писала, что ты, вроде как, выступал на первом канале.
Теодор пожал плечами, пролистал газету до конца и театральным жестом отбросил ее.
— Как-то в масштабах всей страны все это выглядит гораздо лучше. Женщины, убивающие собственных детей; случаи линча деревенских бандитов; президенты, сующие подчиненным руки в трусы. Где это все?
Женя зыркнула на него через плечо, высоко приподнимая бровь. Для нее этот жест был настолько характерным, что его следовало напечатать на визитках вместо имени и фамилии.
— Ты с ума сошел? Хочешь, чтобы люди детей убивали?
— Конечно же — нет. Но раз уж им так надо. То пускай уже делают это на моей смене. Такое себе Влодово, да, все было неплохо.
— Ты болен.
— Ты смотришь на это дело слишком эмоционально. Дело по своей фабуле и с юридической точки зрения было увлекательным. А ведь что произошло? Погиб вечно пьяный зэк и бандит, который терроризировал всю округу. Особого вреда — никакого. Виновные отсидели несколько месяцев, потом президент их помиловал, так что, по сравнению с тем, что они наделали, особо и не страдали.
— И правильно.
— А вот этот взгляд можно и оспорить. Общество должно быть информировано, что нельзя решать конфликты путем забивания дрынами до смерти.
— Ты говоришь, как прокурор.
— Интересно, почему.
Шацкий встал, поправил манжеты сорочки и надел пиджак. Было без трех минут восемь. Он обнял Женю и поцеловал ее в губы. Даже босиком она была высотой с него самого, и это ему страшно нравилось.
— Во-первых, нам наконец-то следует поговорить. Ты знаешь о этом?
Шацкий нехотя кивнул. Знал.
— Во-вторых, ты же помнишь про принцип двух минут, правда?
Женя указала на следы от завтрака. Крошки, пятно от кофе, тарелки. А он подумал, что очень многие ее высказывания превращаются в вопросы. У допрашиваемого он приял бы это за проявление неуверенности, у нее же это была социотехника, которая заставляет собеседника постоянно поддакивать, благодаря чему, он же с разгона соглашался с тем, на что охоты не имел.
Потому-то он не поддакнул.
— Все действия, которые не занимают более двух минут, мы делаем сразу, так? Тем самым облегчая жизнь в семейном кругу. Теперь вопрос…
Какая неожиданность, подумал Шацкий.
— Сколько нужно времени, чтобы помыть тарелку, стакан и чашку? Больше двух минут?
— Мне пора на работу, — указал он на большие часы, висящие над дверью.
— Ну конечно же, — снизила голос Женя, — на такую мужскую, настоящую, конторскую работу. У тебя, мой самец, даже папочка для бумаг имеется. Я же работаю босиком дома, у меня смешная такая бабская работа, собственно говоря, даже хобби, так что могу за тобой и прибрать. Эй, стукни себя по лбу, это же не семидесятые годы.
Шацкий чувствовал, как внутри нарастает злость. Сколько уже можно расставлять все по углам. Он ведь одел уже пиджак — теперь нужно было бы его снять, вынуть запонки, завернуть манжеты, помыть посуду. А для нее это ведь минутка, даже и не заметила бы.
Женя зыркнула через плечо на видимое за окном здание прокуратуры, одна бровь все так же высоко поднята.
— Ты еще скажи, что нужно бегом, так как боишься, что застрянешь в пробке.
Непонятно почему, но это замечание привело к тому, что на его глаза упал красный занавес. Может оно и не семидесятые года, но ведь каждый заслуживает хоть капельку уважения.