Зигмунт Милошевский – Ярость (ЛП) (страница 68)
Сам вид был бы даже забавным, если бы не то, что растянутая цепь с огромной силой начала тянуть ее назад. Она не могла отпустить цепь, так что, если раньше мчала вверх, сейчас летела вниз, все быстрее и быстрее, с сумасшедшей скоростью и свистом в ушах, а горы молнией близились к ней. Она уже видела выбитые в стенке ступени, съежилась и стиснула веки перед ударом.
И тогда она проснулась. Мышцы были напряжены и болели, глаза сильно сжаты, и все время она чувствовала запах ржавчины.
Девушка сделала глубокий вдох, захихикала, вспомнив сон, открыла глаза, и смех застрял у нее в горле.
Даже на мгновение у нее не было сомнений относительно того, где она находится. Света в помещении было достаточно много, чтобы ей была прекрасно видна структура заржавевшего металла. Она глянула под ноги. На счастье, там не было никаких останков, чего страшно боялась: каких-нибудь плавающих в густой мази зубов и ногтей.
Внутренняя часть трубы была чистой и сухой, что даже хотелось сказать: ухоженной. Девушка с изумлением заметила, что все время она была обута в сапоги, и вообще — все барахло на ней. В отличие от мужика из фильма, который умирал голым.
— Да, я умру, но меня, по крайней мере, не изнасиловали, подумала она. Спасибо и за это.
На высоте ее грудной клетки ржавчина была исцарапана, рассечена вертикальными линиями. Хеля задрожала, когда до нее дошло, каким образом те появились. Кто-то сходил с ума от боли так, что пытался выкарабкаться из металлической трубы. А она тоже будет пробовать?
Она поглядела на свои руки, связанные спереди тонким шпагатом.
Наверняка — так. Как только шпагат растворится в той кислоте, которой ее засыплют, она тоже будет пытаться прорваться сквозь чугун, как и все перед ней.
Девушка заставила себя оторвать глаза от этих царапин и поглядела вверх.
Прямиком в объектив видеокамеры.
Прокурор Теодор Шацкий открыл до упора окно ситроена, запуская вовнутрь морозный воздух, интенсивно пахнущий соснами. Дорога на Оструду мягко лавировала между покрытыми лесом холмами. Дорога широкая, ровная, относительно новая, в нормальных обстоятельствах ему очень нравилось ездить здесь.
Дорожного движения практически не было. Шацкий встретил лишь три направляющихся в сторону Ольштына грузовика, в сторону Оструды его опередило белое «субару» с эльблогнгскими номерами. Если же не считать все го этого, оставались только он, лес и висящая в воздухе зима.
Лес закончился через несколько километров, превращаясь в сморщенный луг. Чуть дальше, справа, были видны огни Гетржвальда. Слева, между возвышенностями, устроилась деревня Нагляды. Ближе к дороге — старые застройки, поближе к лесу — виллы нуворишей. И поселок даже ничего.
Он притормозил, но на перекрестке не свернул в сторону деревни, но в противоположную, где не было видно никаких огней, а только луг и черная стена леса.
Дорога, поначалу асфальтовая, быстро превратилась в грунтовую, подсыпанную гравием просеку. Но и она вскоре закончилась, когда он проехал недавно выстроенный поселок. Дальше была уже только обычная варминьская дорога, дыры и колеи, разделенные холмиком увядшей травы, о которую он терся картером.
Шацкий остановился на отрезке, выглядящем более-менее сухим, и, пользуясь милостями гидропневматической подвески, поднял своего дракона на несколько сантиметров.
Хоть раз в жизни эта чертова штуковина хоть на что-то пригодится, подумал он.
Потом тронулся с места.
Дорога быстро затерялась в лесу. Если бы не то, что перед тем проверил номер участка в кадастровой базе, наверняка бы развернулся в уверенности, что туда никак нельзя доехать.
Через несколько сотен метров Шацкий въехал на очередную полянку, где стояли два новых барака, похожие друг на друга словно близнецы. необработанные кошмарики, живьем перенесенные из американской глубинки. Наверняка кто-то во времена процветания решил сделаться девелопером и выстроить «
Шацкий даже не притормозил, только включил дальний свет и увидел громадный яркий баннер с надписью «ПРОДАЕТСЯ».
Он проехал мимо баннера, мимо бараков и вновь въехал в лес. Дорога достигла очередной степени заброшенности, даже его чудище, на раз справляющееся с колдобинами, немилосердно раскачивалось во все стороны, словно желая перевернуться на бок.
Еще через две сотни метров Шацкий въехал на очередную полянку, где и остановил машину.
Зеленые цифры на панели управления показывали двадцать три часа пятьдесят две минуты. Шацкий посчитал, что появление за несколько минут до условленного срока не будет воспринято в качестве афронта, он заглушил двигатель и вышел.
Поначалу ему казалось, что вокруг совершенно темно, так что в сторону дома он направился на ощупь. Но его глаза быстро адаптировались к темени, и оказалось, что, по сути дела, здесь на удивление даже видно. Как и всегда, когда перед рассветом висят снежные тучи, обладающие необычной способностью отражать даже самые малые количества света с земли и отсылать их обратно.
Прокурор задержался в том месте, где когда-то должен был быть въезд. Сейчас же просто дыра в остатках ограды.
Выходит, это здесь.
Он подумал о Хеле. Процесс мышления шел у него с трудом. Весь день она беспрерывно присутствовала в его мыслях, но после беседы с Викторией Сосновской что-то случилось. Мозг отсек постоянный прилив картин, которые подсовывало его отцовское воображение. Точно тем же образом, когда он отсекает сознание, если физическая боль делается невыносимой. Он понимал, что внутри наверняка обнаружит ее останки. Но это понимание было глубоко скрытым, туманным, нереалистичным. Словно представление о месте, известном нам исключительно по рассказам.
Шацкий прошел в дыру в ограде.
Он теперь думал о маленьком Павле Наймане. О мальчишке, который решил перестать жить. Еще подумал о маленьком Петре Наймане и его рисунках. Подумал он и о малыше, складывающем паззл возле лежащего в кровавой луже теле собственной матери.
Он подумал о ребенке, который должен прятаться перед теми, кого он любит. Он делает все то же, что делают и другие дети. Строит башни из кубиков, сталкивает машинки, ведет беседы среди плюшевых зверей и рисует домики, стоящие под оскалившимся солнцем. Ребенок всегда ребенок. Но страх вызывает то, что все выглядит иначе. Башни никогда с грохотом не рассыпаются. Автомобильные катастрофы делаются, скорее, ласковыми касаниями, чем авариями. Плюшевые звери обращаются один к другому шепотом. А вода в стаканчике от красок быстро превращается в месиво того особенного, злобного грязного цвета. Ребенок боится пойти и сменить эту воду, и, в конце концов, все акварельные краски делаются перепачканными месивом. Каждый очередной домик, улыбающееся солнышко и дерево возле домика обретают один и тот же злой, черно-синей грязи.
Именно этим цветом этой ночью был нарисован варминьский пейзаж.
СЕЙЧАС
Прокурор Теодор Шацкий испытывал спокойствие, поскольку знал, что, так или иначе, в этом доме все закончится. Число возможных вариантов было конечным, и хотя логика заставляла предполагать, что практически во всех вариантах гибнет его дочь, а вместе с нею и он, все равно Шацкий судорожно хватался за мысль, что как-то все выйдет. Что он чего-нибудь придумает. Что случится что-то такое, чего он не предусмотрел. Или же, что все это окажется просто кошмарным розыгрышем.
Дурацкая надежда. Опыт прокурора учил его, что в жизни ничто и никогда не бывает розыгрышем или шуткой, как правило, все разыгрывается со смертельной серьезностью. Все еще дополнительно ухудшал факт, что безумная мстительница оказалась восемнадцатилетней девицей. Обычно, в этом возрасте люди стремятся сохранять серьезность, неизменные убеждения и к радикализм, который лет десять спустя был бы уже смешным. А это означает, что, независимо от того, насколько закрученный убийственный план родился в голове девицы — она его либо уже реализовала, либо обязательно реализует.
Разве что случиться что-нибудь особенное. Всегда ведь может случиться что-то неожиданное.
Шацкий прошел двор и встал у входной двери. Территория между оградой и домом, когда-то, возможно, это было садиком или подъездом, походил на экспериментальную ферму по разведению сорняков, сейчас уже увядших, сгнивших и отмерших, зловеще черных в этой зимней ночи.
Сам дом с близкого расстояния производил лучшее впечатление. Издалека он выглядел словно выстроенная в начале двадцатого века немецкая хижина, возможно — избушка лесника, которой, чтобы рассыпаться, потребовалось целые сто лет. Теперь же Шацкий видел по архитектуре и использованным материалам, что конструкция была родом из девяностых годов, а ее паршивое состояние было результатом пожара десятилетней давности. Можно было заметить, что огонь безумствовал в правой части дома, там не было оконных рам, вся столярка, похоже, сгорела, а крыша завалилась в средину, поскольку огонь повредил перекрытия.
Шацкого удивило то, что все окна были плотно защищены приличными, коваными решетками. Интересно, их пристроили уже после пожара и выезда, чтобы защитить недвижимость от воров и бродяг, или смонтировали раньше. Скорее, второе. Сгоревшую недвижимость не украшают художественными кузнечными изделиями, скорее уж зияющие дыры перекрывают арматурными прутами или попросту забивают наглухо досками.