Зигмунт Милошевский – Ярость (ЛП) (страница 50)

У Шацкого было огромное желание начать действовать именно этим классическим образом, каждый нейрон в его голове вопил, чтобы хозяин поступил именно так. Каждый? Почти что каждый. Горстка защищалась, утверждая, будто бы преступник просто обязан был предвидеть подобные рутинные действия. Более того: он наверняка их ожидал. И как раз потому он должен был поступить наоборот. Укрыть перед всем миром факт похищения, не сообщать никому, загадку решить самостоятельно и только лишь после того наносить удар.

Он размышлял о споре Фалька и Клейноцкого. Асессор утверждал, будто бы данную ситуацию нельзя сравнивать с аутодафе, убийства, совершенного в какой-то лесной хижине — с публичной экзекуцией, которая должна была привлекать толпы и информировать, чего делать можно, а чего — нет. Клейноцкий аргументировал, что, возможно, все дело должно стать публичным и видимым лишь тогда, когда движущая делом личность посчитает это необходимым. И, похоже на то, что он был прав. Постройку места для сожжения они преждевременно приняли за экзекуцию.

Огонь должен был вспыхнуть, когда публика будет соответствующим образом возбуждена и надлежащим образом подготовлена. Вот в этом был смысл. Костер следует поджигать тогда, когда толпа заполнит рыночную площадь, и нужно быть уверенным что она не разойдется до тех пор, пока не получит своей доли крови и сенсаций. Разве кто-нибудь, находящийся в здравом уме, спалил бы колдунью походя, без рекламы, в связи с чем большая часть горожан оставалась бы в уверенности, что где-то в центре вспыхнул небольшой пожар, но его, похоже, тут же и погасили.

Вопрос, как поведет себя преступник, если увидит, что, вопреки его ожиданиям, безграничная истерика в связи с исчезновением дочки прокурора начата не будет.

Да, это был хороший вопрос. Шацкий встал и начал ходить вокруг своего письменного стола. А за окном царила чернейшая из всех черных ночей. В черной зеленой дыре не мигали желтые огни строительных машин, давным-давно отключили иллюминацию собора. Чернота, и ничего более.

И как он себя поведет?

Поначалу, наверняка, будет ждать. Маленькими глоточками попивать йерба матэ или чего там попивают люди с комплексами, наверняка что-то здоровое, пялиться на экран с «Полсат Ньюс», слушать «Радио Ольштын и каждую минуту обновлять главную страницу местного информационного портала. До полудня будет спокоен, после полудня начнет раздумывать, а в чем же дело, вечером же посчитает, что поведение Шацкого и органов правосудия обязано представлять собой элемент стратегии. Если у него имеются какие-то ходы (о чем подозревал Клейноцкий) в полиции или прокуратуре, он попытается выяснить, что это за стратегия. А если не выяснит, почувствует беспокойство.

И вот тогда он может посчитать, что план необходимо переорганизовать. И что лучше реализовать его с усеченной публикой, чем не реализовывать вообще.

Прокурор Теодор Шацкий пришел к этому выводу, вернулся к столу и тяжело уселся за ним.

Его внутренняя убежденность соглашалась с результатами логических рассуждений: если он желает спасти Хелю, то обязан сделать это сегодня, и обязан сделать все это сам. Посвящать кого-либо в его ситуацию и в его собственные намерения — дело слишком уж рискованное.

У него было полтора десятка часов. Может быть и меньше, но наверняка не больше.

Три часа ночи.

Выбор соответствующей деятельности казался ключевым. Шацкий мог предполагать, что наиболее очевидные решения были предусмотрены его противником, и что они никакого результата не принесут. То есть, бросаться на жену Наймана и его компаньонку просто не имеет никакого смысла. Имеется надежда, что Беруту удастся обнаружить любовницу-призрак, но сам он себе сейчас надеяться позволить не мог. Понятное дело, это поможет, если ее найти, но сейчас следует предполагать, что такого не случится.

Что он может сделать такого, чего еще не сделал, и что является настолько неочевидным, что этот вот чертов псих такого предусмотреть не мог?

Какое-то время он обдумывал вариант, что дело палача с Рувней и Наймана связаны, что мужика без голосовых складок следует приписать к списку жертв вместе с самим Найманом и владельцев ладоней и слуховых косточек. Интуиция подсказывала, что он напрасно теряет время, ведь мужика с Рувней никто не растворил, просто устроил охренительную взбучку за издевательство над женой, случай это не первый и не последний. Наверняка это устроил кто-то из родичей жертвы, какой-то брат или шурин. Вот только взбучка эта была не обычной. Мужик был серьезно покалечен, тем не менее, были приложены старания к тому, чтобы он не умер.

Почему?

Может потому, что и его жена не умерла?

Шацкий постучал ручкой по лежащему перед ним листку бумаги.

— О'кей, — произнес он; его охрипший голос в пустом и идеально тихом кабинете прозвучал неприятно. Шацкий вздрогнул, как будто бы только обнаружил, что кто-то стоит у него за спиной. — Попробуем.

Он решил обдумать версию того, что некий фанатик правосудия карает виновных в домашнем насилии. И порядок намеревается вводить не через суд, но разжигая костры инквизиции. Химические костры, в которых языки пламени заменены гидроокисью натрия.

Но поскольку он справедливый, то не убивает их как попало, а лишь распределяет справедливую кару. Потому-то мужика с Рувней калечат, заботясь о том, чтобы он не умер. И хрен его знает, почему калечат именно таким образом; может быть преступник знает чего-то такое, чего они, следователи, не знают. Психическое насилие, словесное унижение, агрессия, крик, постоянное вдалбливание женщине, что та является ничего не стоящим ничем. У него отобрали орган речи, чтобы он уже никогда и никого не оскорбил словом.

Шацкий скривился.

Слишком натянуто.

Разве что тогда смерть Наймана должна была стать наказанием за чью-то смерть. Снова Шацкий пожал плечами. Жена Наймана жива, и живет очень даже неплохо, то же самое с ребенком и компаньонкой. Ни одна из этих женщин ни о каких странных событиях из его прошлого не упоминала, а после его смерти не было повода, чтобы страх перед мужем и партнером по бизнесу их удерживал. Найман не фигурировал в какой-либо базе данных, он не только не был осужден, но его и не обвиняли, ему не предъявляли претензий по какому-либо делу.

И вдруг в голову пришла идея. Шацкий протянул руку к полке, но оказалось, что нового варианта УПК там еще нет, но он быстро отыскал нужный документ в компьютере.

А вот этого наш безумец не ожидает.

Не было и речи о том, чтобы сказать об этом при нем вслух, но вот уже много лет ей не было так хорошо. И она провела рукой по буйным, буквально комическим зарослям на его грудной клетке. Черные волоски сильно вились; когда она расчесывала их пальцами, они выпрямлялись, а потом снова сворачивались будто пружинки. В те времена, когда они еще занимались танцами, грудная клетка у него была гладенькой, тщательно депилированной.

Указательным пальцем она коснулась его адамова яблока, затем провела зигзагообразную линию через заросшую грудину, вокруг пупка (он терпеть не мог, когда она там касалась), через лонный холм и вдоль до сих пор теплого и влажного от ее влагалища члена.

Она так надеялась, что он поддастся ее касанию, но он, вместо того, поцеловал ее, лишь бы отцепилась, поднялся и подошел к окну. Мальчишеское телосложение, стройный, что свойственно для тех, кто в молодости интенсивно тренировался.

— Мне тебя не хватало, — сказала она.

Эдмунд Фальк, соглашаясь, несколько раз кивнул, но в ее сторону не повернулся.

— Что-нибудь сделаем с этим?

— В смысле?

— В том смысле, что, раз уж живем в одном городе, то не так уже и сложно сделать так, чтобы нам не хватало друг друга меньше.

Она поднялась с кровати и подошла к нему. Ее квартира находилась на самом верхнем этаже жилого комплекса на Яротах, с замечательным видом на город. И тем более замечательным, что дом, в котором они находились, никак этот вид не портил.

— Я думал об этом, — сказал он, а из голоса уже улетучилась мягкость, вызванная сексом. — Долго думал. И все это не имеет смысла по очень многим причинам.

— Что, в прокуратуре ввели обязательное безбрачие? — спросила она ехидно, не желая дать по себе понять, насколько обидели ее его слова.

— Понимаешь, дело не в этом. Сейчас я асессор, когда сдам прокурорский экзамен, то, возможно, останусь здесь, но, возможно, меня вышлют на другой конец Польши. Строить жизненные планы в моем случае было бы нелогичным. Связываться с кем-то — это была бы совсем жесть. А кроме того, моя работа. У меня складывается впечатление, что она меня меняет. Гораздо сильнее, чем мне казалось. И я не хочу, чтобы это нечто меняло еще и других, особенно — тебя.

— Пиздеж.

— Логичный выбор.

Она не стала комментировать. Может быть, потому, что перед этим в его голосе звучала решительность, а в последнем предложении — печаль.

Четыре часа ночи.

Шацкий уставился на неоднократно зачеркнутое слово «КОСТИ» и думал над тем, можно ли каким-то образом вставить отдельные косточки в схему варминьского инквизитора (средствам массовой информации это прозвище ужасно бы понравилось), и существует ли какой-либо способ, чтобы идентифицировать останки. Ключ, который позволил бы сузить группу лиц, ДНК которых необходимо было бы сравнивать.