Зигмунт Милошевский – Увязнуть в паутине (ЛП) (страница 54)

Он поднял трубку, чтобы позвонить Олегу, но положил ее на место, не набирая номера. Во-первых: никому он не сможет этого рассказать. Никому. Никогда не было беседы в итальянском ресторанчике, никогда не было «ОДЕСБЫ», никто и никогда не вытирал пистолетного ствола о его рубашку, на которой все еще был виден бледный бурый след. Он еще придумает, как схватить этих сволочей за задницу, когда-нибудь он разотрет их в мелкую пыль, но вот сейчас — никому ни слова. Всякий, кто с ним контактировал, сейчас находился в опасности. С тем, кто что-нибудь узнает, может произойти несчастный случай. Одно лишнее слово может означать, что его близким может грозить опасность всякий раз, когда они тронутся на зеленый свет светофора. Вероника, малышка Хеля, а еще Моника. Ну да, Моника, необходимо как можно скорее покончить с этим стеснительным романом, чтобы отобрать из их рук орудие шантажа.

Шацкий позвонил ей. Сказал, что хотел бы ненадолго встретиться. Сообщил он это самым официальным тоном. Та смеялась, говоря, что чувствует себя обвиненной в человекоубийстве. Он же этой темы не развил. Оказалось, что в гнрорд выскочить она не может, сидит дома, пишет текст и никуда не двинется, пока нее закончит.

— Так сожет я заскочу на кофе, — предложил Теодор, не веря в то, что делает. Из всех возможных способов прекращения данного знакомства этот — заскочить на чашечку кофе — был, вне всякого сомнения, наихудшим.

Понятное дело, что Моника была восхищена. Он спросил адрес и не мог сдержать смешок, когда девушка сказала.

— Ты над чем смеешься?

— Андерсена? Сразу видно, что ты не из Варшавы.

— Почему же?

— Ты же говорила, что живешь на Жолибоже.

— Ну ладно, пускай будет, что на Белянах.[137]

— Белянах? Девушка, ведь Андерсена — это провинция, крупноблочная Хомичувка.

— Административно — это еще гмина Беляны. И должна тебе сказать: ты не слишком мил.

— А если привезу пончиков к кофе?

— Тогда, возможно, и прощу. Надо подумать.

Близился шестой час. Шацкий стоял в пробке на Банковой площади и слушал радио. Дворники работали на всю катушку, молнии били в самый центр города, ему же казалось, что каждая вторая метит прямо в антенну ситроена. На пассажирском сидении лежал сверток с пирожными. Вроде как он недавно рвал, теперь же казалось, что мог бы слопать их все и закусить приличным куском мяса. Рядом со свертком лежала купленная по дороге мятная жидкость для устранения запаха изо рта. Ею он воспользовался только раз на стоянке, чтобы избавиться от привкуса рвоты во рту. Пшикнул в рот еще раз, приоткрыл двери и выплюнул на мокрый асфальт. Стоящие на остановке люди удивленно глянули на него.

Шесть часов. Шацкий сделал звук погромче и переключился с «Атирадио» на «Зет», чтобы послушать новости.

— Начинаем с трагедии в Варшаве, — радостно сообщил ведущий, т Шацкий подумал, платит ли станция «Зет» меньшие налоги, раз принимает на работу людей с ограниченными умственными способностями и имеет ли статус защищенного работодателя. — В центре города, в окружении высоких деревьев и высотных жилых домов, молния убила женщину, которая шла забрать из садика семилетнюю дочурку. Наш репортер находится в районе Прага-Север.

Теодор Шацкий почувствовал, что прекращает существовать. Он был только органом слуха, отчаянием и надеждой, что то не она. Заехал в «автобусный карман» и выключил двигатель.

— Грохот был ужасный. В жизни не слышал ничего подобного, — рапортовал возбужденный пожилой мужчина. — Мы стояли с женой у окна и наблюдали за молниями, нам обоим это очень нравится. Видели мы и ту женщину, как она бежала, как будто перескакивал от дерева к дереву, чтобы поменьше намокнуть, только она и так была уже вся мокрая.

Шацкий глазами воображения видел всю эту сцену. Видел Веронику: в джинсах, в мокрой футболке, приклеивающейся к телу, с потемневшими от воды волосами, с каплями дождя на очках.

— Вдруг вспышка и сразу же загрохотало, я уже думал, что мне конец, весь двор осветило, меня ослепило, а она так вроде и даже не вскрикнула. Как только зрение вернулось, то увидал, что она лежит.

Репортер: — То был пан Владислав, живущий на улице Щимановского. Скорая помощь прибыла молниеносно; к сожалению, никакие действия по реанимации уже не смогли спасти женщину. Ее дочка в настоящее время находится под опекой полицейских психологов. С варшавской Праги для «Радио Зет» — Марек Карташевский.

Ведущий: — К этому делу мы еще вернемся в новостях в девятнадцать ноль-ноль; гостем «Радио Зет» будет профессор Варшавской Политехники, специалист по атмосферным разрядам. Маршалек[138] Влодзимеж Цимошевич на сегодняшней пресс-конференции заявил, что…

Шацкий не слушал. Уже в пятый раз он набрал номер Вероники, и пятый раз все заканчивалось предложением оставить сообщение. На автопилоте он связался со справочной и получил телефон детского сада, в который ходила Хеля на Шимановского, и позвонил. Там было занято. Теодор попеременно набирал оба номера. Первый не отвечает, второй занят. Он уже собирался звонить Олегу, когда услышал сигнал ожидания, только неизвестно, по какому из номеров.

— Детский сад, слушаю вас.

— Добрый день, Теодор Шацкий, моя дочка у вас в четвертой группе. Мне хотелось бы узнать, моя жена уже забрала ее…

Он был уверен, что женщина сейчас ответит: «Как, пан ничего не знает?». Он практически слышал эти ее слова и уже собирался отключиться, чтобы оттянуть тот момент, когда на все сто станет уверенно, что его жена лежит мертвая на асфальте двора на Праге, сам он сделался вдовцом, а его самая любимая на свете доченька — сироткой.

Он представил, как живет сам с Хелей, как они возвращаются в пустую квартиру. Неужто после чего-то такого таинственный эсбек продолжал ему угрожать? Хотела бы Моника с ним встречаться? Полюбила бы ее Хеля? Он сам был зол на себя за эти дурацкие мысли.

— Минуточку, сейчас выясню, — сказала сотрудница детского сада и отложила трубку.

Шацкий подумал, что та наверняка отправилась за полицейским: сама боялась сообщить. Кто-то взял трубку.

— Привет, Тео, — услышал прокурор мужской голос, и ему тут же захотелось завыть. Слезы ручьем текли по лицу. — Конрад Хойнацкий, Прага-Север. Мы работали вместе где-то год назад по делу скупщика лома, помнишь?

— Курва, да ты просто мне скажи, — прохрипел Шацкий.

— Что я тебе должен сказать?

— Правду, курва, что еще… — начал он рыдать прямо в трубку. Он не мог выдавить из себя уже ни слова больше, желая, наконец-то услышать страшное сообщение.

— Боже, Тео, да что с тобой? Погоди, сейчас дам тебе жену.

Жену, какую еще жену? О чем он говорит? Шацкий услышал какие-то перешептывания.

— Пан Шацкий? — тот же самый женский голос, что и раньше. — Хели нет, мама забрала ее полчаса назад.

Он ничего из всего этого не мог понять.

— А молния? — спросил он, все еще рыдая.

— Ах, ну да, ужасная история. Конрад мне рассказывал. Божечки, как подумаю, что это могло случиться в нашем детском саду, что могла погибнуть мама нашего ребенка… Рыдать хочется… Такая трагедия. Но даю вам Конрада.

Шацкий отключился. Ему не хотелось беседовать сейчас со старым приятелем, который появился в самом худшем месте, в самое неподходящее время. Он опустил голову на руль и плакал, что было сил, только теперь от облегчения. Зазвонил телефон.

— Ну, привет, ты чего так звонишь и звонишь? Что-то случилось? Мы были в магазине, не слышала звонка.

Шацкий сделал глубокий вдох. Ему хотелось во всем признаться, но вместо того он соврал:

— Знаешь, иногда я занимаюсь такими делами, о которых не могу сказать даже тебе.

— Такая у нас работа. Меня бы тоже уволили за сообщения тебе о некоторых процессах.

— К сожалению, сегодня я должен остаться допоздна, и объяснить тебе не слишком-то могу.

— До какого времени?

— Не знаю. Буду в Национальном совете по судопроизводству. Если смогу, вышлю тебе эсэмэску.

— Что тут поделаешь, вот Хеля опечалится. Только поешь что-нибудь нормальное, не кола с батончиком… А то вырастет у тебя пузо, а мне не нравятся типы с барабанами спереди. Договорились?

Шацкий пообещал, что съест салат, сообщил, что любит, и что на выходные возместит Хельке сегодняшнее отсутствие. После чего запустил двигатель и влился в поток машин, направляющихся в сторону Жолибожа.

Крупноблочный дом на Хомичувке был громадным и отвратительным на вид — как и все крупноблочные дома на Хомичувке — а вот квартирка была очень даже ничего, хотя и низкая. И удивительно большой как на одного человека. Метров как бы не шестьдесят. Шацкий держал в руке стакан белого вина со льдом и позволял себя вести. Забитый книгами салон с допотопным телевизором и огромным, мягким диваном в главной роли; в двух комнатах поменьше Моника устроила спальню и гардероб-свалку. Было видно, что эта съемная квартира, меблировка кухни, шкафы и полки говорили каждому: привет, нас изготовили семидесятые годы, когда еще не было Икеи». Прихожая была обита — а как же еще — сосновыми панелями.

И повсюду были фотографии. Приклеенные, закрепленные кнопками, висящие в фоторамках. Почтовые открытки, снимки, сделанные в поездках, снимки каких-то мероприятий, газетные вырезки. Но большинство — все же частные. Моника — совсем еще малыш с надувным слоном; Моника на верблюде; Моника спит на полу с чьими-то (своими?) трусами на голове; Моника на лыжах, Моника на море, обнаженная Моника читает книжку на траве. Был и тот самый снимок, который она присылала — в белом платье на морском берегу. Шацкий глядел, какая она молодая и свежая и молодая на этих фотографиях, так что почувствовал себя ужасно старым. Словно дядюшка в гостях у племянницы. Вот что он здесь делает?