Зигмунт Милошевский – Увязнуть в паутине (ЛП) (страница 43)

Он встал и начал ходить по комнате. А точнее, нарезать круги, подскакивая, размеры помещения не позволяли осуществлять прогулку или того, чтобы сделать хотя бы пару энергичных шагов.

— Четыре часа после сессии, а идентификация настолько сильная, что мне трудно поверить. Можно предполагать, что личность пани Хани каким-то образом была похожа на личность дочери пана Хенрика, что произошло сопряжение, но ведь и так! Пан понимает, о сколь громадной силе это свидетельствует? Я не удивился бы, если бы теория поля вышла за рамки психологии и сделалась зародышем новой религии!

Рудский все сильнее возбуждался, а на часах уже было без четверти четыре.

— При условии, что она не притворяется, — холодным тоном вмешался Шацкий.

— Чего-чего? Не понимаю. Как это: «притворяется»?

Врач перестал подскакивать и изумленно поглядел на прокурора.

— Не забывайте, что завершением вашего терапевтического эксперимента является лежащий на полу труп с расползшимся по щеке глазом. Кто-то его убил, и я не скрываю — хотя надеюсь, что это останется между нами — лицом наиболее подозрительным. Вот взгляните — все очень сходится. Она играет дочку, которая по причине отца совершмла самоубийство, на идентификации не останавливается, и она просит его, чтобы тот пришел к ней, но тот убегает. Она не может этого вынести, тогда она хватает вертел… Так что все сходится.

Рудский с размаху уселся на стул.

— Пан с ума сошел, — выдавил он из себя. — Пани Ханя не имеет с этим ничего общего. Головой ручаюсь. Это абсурд!

Шацкий пожал плечами и бесцеремонно откинулся на спинку стула.

— Почему вы так считаете? Или вы знаете что-то такое, о чем я не знаю? Тогда скажите мне.

— Да нет же, откуда, пан просто не понимает. Убийство чудовищным образом обременяет систему, оно всегда против и никогда — за. Расстановка способна стать причиной самоубийства, но убийства — никогда.

— А может у нее имелся другой мотив, а не система.

Психотерапевт молчал.

— Я в это не верю, — сказал он через минуту.

— Точно ли — нет? Она приходила к вам на терапию, рассказывала о себе, своей жизни, детстве, любви, ненавистях. Вы не помните ничего такого, что могло бы представлять мотив?

Терапевт молчал.

— Так, так, так, — произнес Шацкий и вздохнул. — Вы же и так мне не скажете, ведь вы же руководствуетесь добром пациента, а не общества. Это мы уже установили. Ну да ничего, даже если перед полицейскими и прокурорами люди не откровенничают столь охотно, как перед аналитиками, то и нам иногда удается чего-нибудь узнать. Надеюсь, что пан осознает, что контакт с пани Квятковской в настоящий момент может привести пана к аресту? Суд, скорее всего, не признает, что помощь лицу, подозреваемому в убийстве, это элемент соблюдения врачебной тайны.

Рудский тихонько засмеялся и отрицательно покачал головой.

— Боже дорогой, пан даже не знает, насколько пан ошибается.

— С удовольствием узнаю.

— Я у же все вам сказал.

— Понятно. Вы не знали Камиля Сосновского?

— Простите, как вы сказали? — Рудский очень старался выглядеть словно человек, не расслышавший вопроса, только Шацкий слишком многих допрашивал, чтобы не заметить, когда кто желает потянуть время. Старая и примитивная штучка, дающая на несколько секунд больше на принятие решения: то ли говорить правду, то ли выдумать ложь.

— Камиль Сосновский, — молниеносно повторил прокурор.

— Нет, мне жаль. В первый момент мне послышалось: Косовский. Был у меня когда-то такой пациент.

Черта с два, — подумал Шацкий. Желаешь затереть нехорошее впечатление, врунишка.

— Косовский? Интересно. Избавлялся от депрессии после того, как провел целый сезон на скамье запасных в Кайзерслаутерне?[103]

— Прошу прощения, но я не понимаю.

— Это я прошу прощения, на шутку потянуло, — глянул Шацкий на часы. Уже опоздал. — У меня имеется еще одна просьба: мне хотелось бы прослушать кассеты записей сессий индивидуальной терапии Хенрика Теляка. Не могли бы вы их привезти завтра перед обедом?

— Но ведь я, кажется, уже упоминал, что терапия не записывалась.

— Тогда я еще не знал, что пан лжет. Вы дадите мне эти кассеты, или мне следует позвонить в полицию, чтобы мы отправились вместе ради обыска вашей квартиры?

— Пожалуйста. Можете даже срывать паркет. Если обнаружите хотя бы одну-единственную кассету с записью терапии Теляка, я отдам пану весь свой годовой доход.

— К сожалению, я не имею права взять от вас даже монету в десять грошей. Закон о прокуратуре.

Даже если эта информация Рудницкого и опечалила, по себе он этого никак не дал понять.

— В таком случае, прошу ответить мне на один вопрос. И указываю, что данный допрос протоколируется, а вы обязаны говорить правду. В противном случае, в последующем вы можете быть обвинены в даче лживых показаний.

— Вы уже предупреждали меня об этом.

— Знаю, но я заметил, что иногда вы плохо слышите то, о чем я говорю. Рассказывал ли Хенрик Теляк пану что-нибудь о любви давних лет, периода учебы, а может, о любовнице того периода, когда он был уже женат? О ком-то крайне важном, кто, возможно — хотя это и не обязательно — трагически погиб? Ил же о ком-то, с кем Теляк расстался в трагических обстоятельствах?

Сидящий с другой стороны стола мужчина снял очки, протер их замшей, извлеченной из кармана пиджака, и тшательно водрузил их на нос. Шацкий подумал, что в последнее время допрашивает одних очкариков. Ярчик с Квяткрвской тоже отличались изъяном по зрению.

— Нет, никогда он о подобной женщине не упоминал, — сказал психотерапевт, глядя Шацкому прямо в глаза, а прокурора это крайне удивило, так как взгляд свидетеля был переполнен печалью. — И я вообще не верю, чтобы такая женщина вообще существовала. Хенрик Теляк любил только лишь свою Ядзю и никого больше. Даже дочь он не любил так, как жену. Он любил ее так, что, вероятно, ни пан, ни, тем более, я, никогда не познаем подобной любви. И, возможно, мы обязаны поблагодарить за это Господа.

5

Было десять минут пятого. Прокурор Теодор Шацкий быстро маршировал по улице Журавей, по затененному деревьями тротуару, по той стороне, на которой располагалось геодезическое управление. В аркадах здания по другой стороне люди сидели за столиками рестораций, появившихся за последние годы. Одна из них, итальянская Compagnia del Sole, могла бы стать его наиболее любимой, если бы он мог позволить бывать здесь чаще одного раза в год. Он столь редко ел в городе, что было бы сложно говорить о каком-то любимом заведении, не считая кебабной на Вильчей. Зато он знал все окрестные турецкие предприятия фаст-фуда, и вот тут мог считать себя экспертом. Бар «Эмиль» по его мнению, был самой лучшей забегаловкой, где подают кебаб, во всем Центре. Только он сомневался, чтобы эта информация была способна произвести впечатление на ком-либо из поедающих ленч ценой в сорок злотых.

Шацкий притормозил, не хотелось прибыть в «Шпильку» запыхавшимся. он уже перешел на другую сторону улицы, рядом с этнографическим факультетом Варшавского университета, когда позвонил Кузнецов.

— Только быстро, я спешу на встречу.

— А твоя жена об этой конференции знает?

Шацкий подумал: до тех пор, пока Кузнецов работает в столичной полиции, сам он никогда не отважится совершить преступление.

— Я честное слово спешу.

— Сыну Теляка и его мамаше нечего беспокоиться о стоимости операции за границей. Наша вдова унаследует около миллиона наличными, плюс полмиллиона по страховому полису. Ты там еще стоишь?

— Нет, свернулся в клубочек на тротуаре. Так, мужик был начальников в процветающей фирме, в течение многих лет чего-то там откладывал, кто-то за него средства с толком вкладывал. Все сходится. Что же касается страховки, то раз уж такой нищий как я застрахован на сто тысяч, так что тогда говорить о нем. Предположим, он выплачивал ежемесячно по пятьсот злотых страховых взносов. Думаешь, по этой причине больше ничего не мог себе позволить. Успокойся! Что еще?

— В архивах нет никакого следа от Камиля Сосновского и его убийства, за исключением того, что имеется заметка в книге заявок и в книге актов. Сами материалы испарились.

— Может твой дружок просто не умеет искать?

— Мой дружок работает там уже семь лет, не было еще такого дела, которого бы он не разыскал за полчаса.

— Что это может означать?

— Ничего. Вполне возможно, что кто-то взял их «на минутку», настолько ненадолго, что этого даже не было отмечено, а потом этот кто-то о них забыл, материалы дела валяются в каком-то забытом шкафу во дворце Мостовских. Бывает. Но если у тебя сегодня свободный вечерок, можешь встретиться с милиционером, который занимался этим делом; вы соседи.

— И где он проживает?

— На Молота.

— Ладно, вышли мне координаты эсэмэской, может, и заскочу к нему. А если не смогу, иди ты завтра или пошли кого-нибудь от вас. Я ведь и в самом деле не обязан заниматься подобными вещами. Извини, Олег, мне нужно заканчивать. Я звякну.

— Передавай ей привет и от меня.

— Передавай привет моей заднице.

Двадцать минут пятого. Шацкий уже заходил в кафе, представляя себе кислую мину готовящейся уходить Моники, как телефон зазвонил снова. На сей раз Котенок. Шацкий вздохнул, нажал на кнопку с зеленой трубкой и отсупил в сторону Братской.

— Ты где?

— На улице, — буркнул он в ответ, — перекусывал, сейчас возвращаюсь на работу.