Зигмунт Милошевский – Увязнуть в паутине (ЛП) (страница 37)

— Девушка и парень — семья в нормале![90]

Шацкому показалось, что сами они весьма похожи на банду педиков — группа мужчин в обтягивающих футболках, возбуждающих друг друга дурацкими лозунгами — но сохранил это замечание для себя.

Он соврал Монике, что обильно позавтракал, опасаясь слишком высокого счета. В конце концов заказал бутерброд с овечьим сыром, а она — вареники с шпинатом. Потом два кофе. Они болтали о работе и о том, почему она настолько безнадежная, еще Теодор угостил девушку несколькими забавными историями о коллегах по прокуратуре. Потом заставил себя сказать комплимент: похвалил ее обувь и тут же отругал себя в мыслях, ведь она могла почитать его каким-то фетишистом. А все из-за чертова русака, что постоянно закармливает меня своими фантазиями, — объяснился сам перед собой Шацкий.

— Тебе нравится? — спросила Моника, приподняв юбку и вращая ступней во все стороны, чтобы он мог хорошенько осмотреть сандалии. Теодор подтвердил и подумал, что у нее очень аккуратненькие ступни, и что вся сценка чертовски сексуальна.

— Жаль только, что их нельзя сбросить одним движением, — вздохнула девушка. — Эти ремешки, похоже, придумал какой-то мужчина.

— Умный мужик. Знал, что это производит впечатление.

— Спасибо. Я рада, что достигла намеченного эффекта.

В кафе пришел Кшиштоф Ибиш. Он забежал на антресоли и нервно разглядывался. Шацкий посчитал, что узнавать Ибиша — это стыдоба, другое дело, Тадеуша Мазовецкого или Ежи Пильха[91] — поэтому сделал вид, что этого не узнает. Он расспрашивал у Моники про ее работу. Честно говоря, он был не слишком заинтересован рассказами о редакторе из Горжова, который использовал любую возможность, чтобы заглянуть ей в декольте, в связи с чем ей приходилось исправлять статьи по несколько раз и выслушивать тирады про «ось текста». Шацкий понял, что ему нравится ее слушать. Он глядел, как Моника жестикулирует, поправляет волосы, облизывает губы, играется кофейной ложечкой — ему казалось, что обычные слова представляют собой малосущественный элемент коммуникации — девушка, похоже, говорила всем своим телом. Ему вспомнилось, что если мужчина глядит на губы женщины, это означает, что желает ее поцеловать, так что быстро перенес взгляд на глаза Моники. И тут же подумал, что, наверняка, имеются некие правила, в соответствии с которыми необходимо глядеть в глаза. Нужно глядеть лишь так долго, чтобы проявить нимание, но не настырно. И откуда в голову лезет такая чушь?

Внезапно Моника прервала монолог.

— Я тебе кое-что скажу, — указала она на Шацкого ложечкой для латте и извлекла из высокого стакана остатки пены. — Только ты не смейся. Или нет, ведь я тебя вообще не знаю. Или скажу, в конце концов, это определенным образом касается тебя. Ой, сам не знаю.

— Хочешь, чтобы я тебя допросил?

Вновь Шацкий чуть не сгорел от стыда, а Моника вновь рассмеялась.

— Понимаешь, мне бы хотелось написать книжку. Роман.

— Подобное случается даже в самых лучших семьях.

— Ха-ха. Случается с каждым выпускником и почти что выпускником по специальности пльская филология. Ну да ладно. Лично я хотела бы написать книгу о прокуроре.

— Детектив?

— Даже нет, бытовой роман. Только его героем является прокурор. Когда-то это пришло мне в голову, но с тех пор, как мы стали встречаться, мне показалось, что идея вовсе даже ничего. Что ты на это?

Шацкий понятия не имел, что на это ответить.

— И этот прокурор…

— Ой! — махнула рукой Моника. — Это долгая история.

Шацкий незаметно глянул на мобилку. Господи! Он сидел здесь уже полтора часа. Если их знакомство развернется, придется каждые три дня кого-нибудь убивать, чтобы оправдать перед Вероникой собственное отсутствие дома. Он пообещал Веронике, что с удовольствием выслушает фабулу и что с не меньшей охотой позволит себя использовать. Что расскажет обо всем, что ей захочется знать. Но не сегодня.

Когда официантка принесла счет, Шацкий вытащил бумажник, но Моника удержала его жестом.

— Успокойся. Это мило, но ведь ты платил в последний раз, а я — почти что феминистка, работаю чуть ли не в частной фирме за почти что достойные деньги, опять же, мне нужно чуточку подкупить тебя, чтобы ты охотнее сотрудничал.

Теодору хотелось спросить, какой вид сотрудничества Моника имеет в виду конкретно, но махнул рукой.

Он явно не был мастером смелого флирта.

— Это неудобно, — только и смог сказать.

Моника положила деньги на стол.

— Неудобно то, что ты образованный человек, который, Бог знает, каким макаром гоняешься за бандитами, а я с неоконченным высшим пишу паршивые тексты, а зарабатываю больше тебя. Так что не будь таким мачо, ведь это никакого значения не имеет.

— Имеет, и громадное.

— Да ты что, какое же?

— Если бы я знал, что ты заплатишь, я бы еще заказал суп и десерт.

Моника призналась, что живет на Жолибоже, но не желала, чтобы Шацкий ее отвез. Она собиралась еще пошастать по эмпику, поискать чего-нибудь интересного. Девушка много болтала, и для Шацкого это было в самый раз. Когда-то он читал, будто бы все что нам нравится в начале знакомства, впоследствии раздражает нас более всего. Чистая правда. Когда-то он обожал глядеть, как Вероника каждый вечер ненамного поворачивает все горшки с растениями, чтобы те равномерно освещались, теперь же его бесило, когда он каждый день слышал скрежет горшков на блюдцах в кухне.

Как только Моника скрылась за углом улицы Новый Швят, зазвонила мобилка. Котенок.

— Ты где?

— В машине, — соврал Шацкий. — Еду с Вульки на Кошиковую, нужно кое-что проверить в библиотеке.

— Так сколько же длились те похороны? Три часа?

— Начались позднее назначенного, тянулись дольше; а я хотел все осмотреть тщательно, ты же знаешь, как оно бывает.

— Конечно же — знаю. Со мной такое случается трижды в неделю. И ничего больше, только похороны и похороны. Заберешь нас из парка часа через два?

— Не знаю, успею ли.

— Попробуй. Твоя дочка говорила, что ей хотелось бы вспомнить, как выглядит ее отец.

— Ладно, — ответил Шацкий, раздумывая, почему только сейчас ему пришло в голову заглянуть в читальный зал.

4

Это место Шацкий любил. Во время учебы он всегда предпочитал приходить сюда, чем разыскивать местечко в вечно забитой библиотеке Варшавского университета. Главный зал, похожий бальный зал классицистического дворца был просто невероятным. Высотой в два этажа, украшенный пилястрами и лепниной, свет попадал в него со стороны улицы Кошиковой через два ряда окон. Было в нем нечто от атмосферы святилища. Только вот вместо прохлады каменных стен и запаха ладана чувствовался аромат дубового паркета и ореховый запах старой бумаги. Заполняющие зал столы напоминали Шацкому церковные лавки, стоящие же при столах стулья были такими же неудобными, как церковные лавки. Но неповторимую атмосферу этого места создавали бронзовые лампы с абажурами зеленого стекла, освещающие каждый отдельный стол. Ноябрьским вечером читальный зал головной варшавской библиотеки, вне всякого сомнения, был самым волшебным местом в столице.

Шацкий заранее радовался этому настрою, когда искал место на стоянке, но оказалось, что читальный зал прессы находится в безличном помещении на пятом этаже, в царстве ламинированных столиков, ламп дневного света и стульев с обивкой из коричневой ткани.

Теодор нашел в компьютере коды «Жича Варшавы» и «Экспрэсу Вечорнего», заполнил заказы на сентябрьские подшивки 1978 и 1987 годов — и ждал. Какое-то время он глядел на библиотекаршу, заполнявшую какие-то бумаги. Вид у нее был архетипичный: длинные черные волосы с пробором посредине, немодные большие очки, зеленый гольф с длинным рукавом и карикатурно громадные груди при худощавой фигуре. Похоже, та почувствовала его взгляд, потому что прервала работу и глянула на него. Шацкий быстро отвернулся.

Он никак не мог перестать думать о свидании в «Шпильке». Шацкий вспомнил каждое слово Моники, размышляя над тем, что та имела в виду, и как понимала то, что говорил он сам. Не ляпнул ли он чего-нибудь такого, что девушка могла бы понять превратно? Не слишком ли он высмеивал собственных коллег по работе? Ведь Моника могла подумать, будто он мизантроп и клоун одновременно. И он даже не мог решить, красива ли Моника вообще. Приятная, это да, может даже слишком, но вот красивая? Плечи чуточку широковаты, грудь маловата, попка посажена низковато, к тому же и ноги чуточку кривоваты.

От размышлений о ее теле, даже хотя он и разыскивал в нем несовершенства, Шацкого ужасно потянуло на секс. Все время перед его глазами стояла сцена, как она, слегка согнувшись, с юбкой, подвернутой до средины игр, демонстрирует ему свои сандалии. и вот он представил, как Моника подвертывает юбку еще выше. Тут его завернуло. Шацкий прикрыл глаза и представил сцену еще более тщательно. Не в кафе, а на диване у нее в квартире.

Нет, не могу я этого делать, — размышлял он, — не могу. Мне уже тридцать пять лет, почти тридцать шесть. Не могу я отправиться в туалет головного читального зала города, чтобы там онанировать, размышляя о какойтодевице с кривыми ногами.

Тем не менее, пошел.

Когда вернулся, газеты его уже ждали.

Шацкий начал с «Жича Варшавы» за 1978 год, хотя и не думал, чтобы все заходило так давно. Хенрику Теляку было тогда девятнадцать лет, родителей его уже не было в живых, семнадцатое сентября выпадало на воскресенье. Теодор просматривал колонки. Заканчивается самое прохладное лето десятилетия; конечный этап жатвы проходит как следует, авиавыставка на площади Победы в честь 35-летия Народного войска Польского. Скукота. Умерли писатель Зенон Косидовский и выдающийся окулист Витольд Старкевич, в Татрах некий турист скончался от сердечного приступа, альпинист свалился с горы Монах. Возможно ли, чтобы речь шла о ком-то из них? Нет. Что любопытно, «Жиче Варшавы» публикует цикл текстов перед шестидесятой годовщиной обретения независимости. Странно, Щацкий был уверен, что в ПНР День независимости всегда праздновали 22 июля. Что вовсе не было глупым, праздновать что-либо в средине ноября нет никакого смысла. Вечно холодно, льет дождь, даже парад смотреть не хочется.[92]